Чтение онлайн

Она попыталась подняться, но Эдмунд положил громадную лапищу на девичье плечо.

— Я знаю почти все, что происходит в лагере, — сказал он с неподдельным состраданием. — И для вас всегда найдется место у моего очага, если с вашим собственным что-то будет не так.

На этот раз она не смогла выдавить ни одного слова благодарности и сбежала, чтобы скрыть в темноте рыдания.

Шатер Харви, мимо которого она проходила, был, как и предполагалось, темен, а изнутри доносилось то дурацкое женское хихиканье, то приглушенный рокот мужского голоса. Манди прикусила губу и поспешила дальше. Некое непривычное ощущение вызывал звук его голоса, легкое томление в самых интимных частях собственного тела — и желание узнать все, до конца, понять, что же это за удовольствие. Наверняка же это особо приятно, если люди идут на смертный грех… И женщины не предавались бы этому вновь и вновь, даже зная, что роды смертельно опасны…

По мере того как Манди подходила к своему шатру, шаги ее все замедлялись, и под конец она едва передвигала ноги. Живот сводило в позыве тошноты, девушка даже на мгновение дернулась броситься прочь, представив, что отец с этой Гризелью предаются постельным утехам. Но приглушенные звуки, доносящиеся сквозь полотно, однозначно свидетельствовали, что предаются там только сну.

Сжав губы, девушка откинула полог и вошла в шатер. Спиртное свалило отца прямо на полу, и он храпел в одежде, испачканной винными и жирными пятнами, засыпанной крошками. Серебристая от седины щетина искажала линию челюсти и подбородка, а некогда тугая загорелая кожа стала дряблой и отдавала нездоровой желтизной.

— О, папа, — прошептала Манди убитым от горя голосом и встала на колени возле него.

Гризель рядом не было, но милосердие небес длилось недолго. Спустя мгновение Манди поняла, что кто-то осторожно возится на отцовской половине шатра, за опущенной занавеской.

Вскочив, Манди подошла поближе и прислушалась. Позвякивание металла, мелкое частое дыхание, перемежаемое злорадным шепотком…

Волосы на затылке Манди зашевелились. Сжав занавеску в кулаке, девушка резко отдернула.

Гризель уставилась вовнутрь разграбленного сундучка. Лучшее шелковое платье Клеменс лежало поверх неряшливой кучи вытащенных из сундучка вещей, плоское, как засушенный цветок. О, это было маленькой — или последней радостью жизни Манди: вынуть платье из сундучка, подхватить на руки, зарыться лицом в прохладную мерцающую ткань и вспоминать мать живой… Теперь ее священная реликвия была осквернена; и Гризель жадно перебирала другие вещички в сундуке — изящный гребень, очеломник тончайшего шелка, принесенные Клеменс из другой жизни, из графского дома; тонкий ремешок с серебряными подвесками. На руке Гризель уже красовался серебряный браслет ирландской работы — одно из любимых украшений Клеменс, а вокруг ее шеи — ожерелье из бусинок янтаря и граната, которое Арнауд подарил любимой жене всего три года назад, на двенадцатилетие супружества.

А затем Манди увидела растерянное красное лицо Гризель; неудержимый гнев ослепил девушку.

— Ах ты шлюха! — закричала Манди гневно. — А ну убери свои грязные лапы от вещей моей мамы!

— А теперь они мои! — выкрикнула Гризель, дико сверкая глазами. — Ваш отец дал их мне! Вашей покойной матушке они ведь уже не понадобятся, в сырой земле-то?

— Ах ты сука последняя! — взвыла Манди. — Мой отец такого никогда бы не сделал! Это вещи матери! Вон отсюда, потаскуха, вон! — И она бросилась на женщину, вцепилась во вьющиеся волосы и с силой рванула. Здоровенный клок остался в руках — космы Гризель изрядно пострадали от стараний алхимика, превращавшего ее в блондинку.

Гризель истерически завопила и пустила в ход ногти и зубы. Багровая полоса отметила шейку девушки, а от сильного укуса пришлось отдернуть руки. Манди ухитрилась еще сильно влепить кулачком в мягкий живот шлюхи, но это было ее последним успехом. Гризель быстро выпрямилась и заехала кулаком в подбородок Манди, сбив девушку с ног, и нависла над нею.

Искры вспыхнули перед глазами Манди. От удара она прикусила язык, и рот наполнился кровью. А Гризель схватила ее за горло и прижала к полу.

— Теперь я жена вашего отца! — заорала шлюха. — Ваша святоша мать умерла, и отец ненавидит ее, мертвую! Я от него получу все, что захочу, потому что я живая и нужна ему!

— Шлюха ты грязная! — Манди давилась кровью и слезами. Она пыталась пнуть Гризель, но ноги путались в платье.

— Достаточно, — оскалила желтые зубы Гризель. — И научитесь называть меня матерью.

— Никогда! Никогда этому не бывать!

Гризель замахнулась.

— Еще и как будете!

Но рука не опустилась — ее перехватили и Гризель отшвырнули от ее жертвы.

— Прекратить! — рявкнул Александр. — Господи спаси, что происходит?

Манди поднялась на ноги. Ее платье было разорвано у горла, струйка горячей крови стекала по шее. Наголовник был сорван, волосы разметались ниже талии. В руке она все еще сжимала клок волнистых волос Гризель, как трофей.

— Я застала ее за кражей, — девушка заливалась слезами и дрожала. — Она растаскивала мой сундучок, как стервятник.

Кровь потекла из уголка рта по подбородку, а глаза блестели от гнева и слез.

— Девочка упражняется в остроумии, — парировала Гризель, растирая запястье, придавленное хваткой Александра. — Ее отец разрешил мне брать что угодно, потому что собирается жениться на мне. А это — просто ревнивая соплячка!

— Ревнивая?! — Манди была настолько поражена, что смогла повторить лишь одно слово.

Александр успокаивающе взглянул на нее, а потом твердо сказал Гризель:

— Возможно, Арнауд и в самом деле дал такое разрешение, но вот при каких обстоятельствах — еще вопрос. И пока что он не в состоянии подтвердить, было ли это вообще. А поскольку госпожа Манди — его дочь и наследница, то в данной ситуации вам следует снять драгоценности, взять свой плащ и отправиться к другому очагу.

Ее маленькие глазки сузились, и она спросила глумливо:

— А вы кто такой, чтобы лезть в мои дела? Не суй свой длинный нос куда не следует!

— Вы собираетесь драться со мной? — спокойно поинтересовался Александр и положил руку на рукоять меча.

Гризель попробовала выдержать его взгляд, но быстро опустила голову. Александр же двинулся вперед, тесня ее.

— Что вы предпочитаете — уйти на своих ногах или полететь мордой в грязь?

Голос его был все еще негромок, но Гризель была из тех женщин, которые умеют чувствовать настоящую угрозу не в крике, но в таком тихом и ровном голосе. Она еще храбрилась, но уже было очевидно, что схватка проиграна.

— Я все скажу Арнауду, когда он проснется, и вы еще дорого заплатите! — прошипела она.

Александр молча шагнул к ней и положил руку на пряжку пояса. Тогда Гризель сорвала с руки браслет, сняла с шеи ожерелье, бросила все на пол ему под ноги и, споткнувшись о его башмак, выбежала из шатра.

— Иисусе сладчайший, ну и гадюка! — пробормотал Александр и повернулся к Манди; глянул — и, прошептав какую-то клятву, шагнул к ней и обнял.

Сначала она противилась попытке утешения, будто окаменела в кольце рук, ненавидя Александра почти так же сильно, как Гризель; но когда он начал отстраняться, вцепилась в его рукава с такой силой, что суставы ее пальцев побелели, а складки на ткани туники, наверное, и до утра не разгладились бы. Уткнувшись головой ему в грудь, Манди забилась в рыданиях.

— Он ничего не видит! — плакала девушка. — И я не могу заставить его раскрыть глаза! Он возненавидел умершую мать — и меня, как ее частицу!

— Тише, все в порядке, все будет хорошо, — бормотал Александр, поглаживая ее по голове.

— Нет, не хорошо! — вдруг воскликнула она и вырвалась из его рук. — Что ты понимаешь! — Она окинула горестным взглядом разграбленный сундучок. — У тебя хоть есть драгоценный крест и неоскверненные воспоминания… Притаскиваешься, наигравшись с той городской потаскухой, весь пропах ее духами и говоришь мне, что все будет хорошо? Да ты такой же слепец, как все они!