Чтение онлайн

– Разумеется, нет, - с невольным облегчением улыбаюсь я. Слава богам, разговор закончен, а о многих вещах речь так и не зашла. Постыдно умалчивать перед собственной супругой о том, что касается дел клана, но, расскажи я ей всю правду, и декламации, даже самой талантливой, не нашлось бы места этим вечером.

***

Вечер оказывается неожиданно успокаивающим после трудного разговора - декламация лаконична, музыка изысканна, угощение прекрасно, а по шапочным светским знакомым я, оказывается, успел слегка соскучиться. И дети радуют умеренным послушанием, свидетельствующим равно об отменном здоровье и хорошем воспитании, старшего же сына я не застаю дома, и по мягкой улыбке жены понимаю, что одиночества и невостребованности Лерой может не опасаться. Небольшие дела, лишь дополняющие радость встречи, и сама эта радость - привычно-теплая, домашняя, почти совершенная, - удерживают меня прочнее необходимости.

Чуточку кусает тревога об оставшемся без обещанной прогулки Эрике, но мой собственный интерес и замкнутое пространство загородного дома может сыграть дурную шутку, имя которой - избыток общения. Пусть отдохнет, да и мне не помешает немного. Эрик - интереснейшее создание, но в общении тяжел, как обязанность выстоять, не шевельнувшись, два часа кряду на императорском приеме.

Полуденное солнце салютует мне по прибытии - как поднятый над крышей дома ослепительный флаг. По-видимому, день выдался слишком жарким, и слуги сочли за благо выставить отражающую способность кровли на максимум.

Как ни странно, признаков активности Эрик не подает. Я не ожидал торжественной встречи, но и полного отсутствия реакции не ожидал тоже. У себя в комнате, не выходил - отчет слуги отдается ощутимым дежа вю и тревогой.

Короткое раздраженное «да!» в ответ на стук в дверь впечатление начинающейся неприятности усугубляет. Словно мое вторжение оказалось, мягко говоря, неуместным. Визуальный ряд дополняет картину. Выразительная поза, не так давно бывшая нормой жизни: ощетинившийся, мрачный, плашмя на кровати. И отчетливый запах спиртного, с которым, я надеялся, он успел распрощаться.. Впору заподозрить спровоцированное неизвестным мне способом обострение болезни. На мой вопрос о самочувствии Эрик отворачивается от стены, которую изучал, с коротким удивлением, которое кажется несколько наигранным.

– А, ты уже дома, - неприятным тоном замечает.
– Добрый день. Нет, со мной все нормально.

Этим "нормально" можно узор на гравюрах травить, такое оно едко-кислое. Весьма интригующе и раздражающе одновременно: я не способен просчитать ход его мысли. Ничего не произошло, как же! От былого доброго расположения духа Эрика не осталось и осколков, и мне хотелось бы знать о причине перемен. О чем и сообщаю.

– Мое настроение - моя забота, - ощетинивается он, совершенно как раньше, - и, пока я веду вебя пристойно, оно тебя не касается, равно как и меня - твои дела.

Изо всех сил стараюсь не раздражаться. Иногда барраярец ведет себя как обиженный ребенок, и сейчас - именно этот случай, стоит только послушать, с какой интонацией он интересуется:

– Какие у тебя ко мне претензии? Да, я по горло сыт и Цетагандой, и цетами, и теми кислыми физиономиями, которые они корчат всякий раз, когда имеют дело с грязным варваром, - кажется, он с трудом сдержался, чтобы в довершение к филиппике не сплюнуть на ковер избыток яда в буквальном смысле слова.
– Надеюсь, теперь я имею право побыть один и в том настроении, в каком хочу?

Мне кажется, или меня выставляют из моего же дома? Впрочем, комната - его. А он - мой. Капризный, дикий, непонятный, непредсказуемый, в отвратительном настроении - но все же мой родич. Ощущение беспомощности, ставшее уже привычным, вызывает досаду и потаенный гнев. И если я не хочу сорваться сейчас и мучаться за свою несдержанность потом, мне лучше его не видеть.

– Никаких претензий ровным счетом. Я жду тебя к обеду, - информирую вежливо.
– Надеюсь, не в таком мизантропическом настроении. А сейчас, если хочешь побыть один, изволь.

"Спасибо, буду", говоришь? Замечательная же горькая приправа ожидает меня к будущей трапезе!

К счастью, я ошибся. За обедом Эрик все так же кисл и мрачен, но претензии и обиды вслух не высказывает, ест молча, изредка просит передать соль и соус. Одет он в то, что я по опыту распознаю как его "лучшую рубашку" - этот буро-зеленый цвет сейчас его особенно не красит, - волосы влажные и тщательно причесанные, и даже запах перегара намеренно забивается резким мятным ароматом зубной пасты и пряной травы, которую он не случайно пощипывает с блюда с зеленью. Свирепая натужная вежливость, вот как это можно назвать. Руководствуясь ответной вежливостью, я сдерживаю недоуменное любопытство до десерта.

– Может, ты все-таки соизволишь мне объяснить, что случилось?
– интересуюсь между двумя глотками горьковатого чая, прочищающего рассудок. Надеюсь, не только мне.

– Это допрос?
– уточняет с неприятной иронией.

Помню я, помню, что не имею права требовать у тебя отчета. Остается лишь вежливое: - Неужели мое беспокойство похоже на допрос, родич?

Он смотрит сердито, почти стиснув зубы, потом глубоко вздыхает, точно собирая себя в кулак, и ровным, преувеличенно неэмоциональным тоном объясняет: - Тебе не о чем беспокоиться. Все сделано, как ты хотел. Документы подписаны, я скоро избавлю тебя от своего присутствия. Тебе не было необходимости уезжать втихомолку - я не стал бы ни устраивать скандала, ни просить позволения остаться.

Я ничего не понимаю в происходящем, в который раз. Это не родственник, это минное поле, построенное по принципу головоломки без решения.

– Если ты хочешь уехать, то при чем тут я? Знаешь сам, я не желал бы твоего отъезда, и разрешения не дал бы, не будь тебе обязан.

Пожимает плечами.
– Ты и не дал. Я не мог расторгнуть договор без твоего соизволения, сам знаешь. Вот, можешь убедиться, что все по правилам.

Машинально беру из его рук узкую пластиковую книжечку. Билеты на корабль - подписи, дата, время, номер рейса и число оформления заказа. Полторы недели от момента покупки билетов пролетели с невообразимой скоростью, о дате я забыл, аннулировать билет позабыл тоже, и теперь, когда до вылета осталось чуть более трех суток, компания-перевозчик потребовала подтверждения намерений, а подтверждать их, либо отказываться, должен я, и никто другой.

– Тебя попросили подтвердить заказ?
– догадываюсь. Бюрократия неистребима, но неужели ее натиск на моего нового родича оказался настолько силен, что тот элементарно растерялся? Может, клерк компании был с ним невежлив? Или Эрик теперь полагает, что подобные переговоры я обязан вести за него, не возлагая на него необходимости общения с посторонними? В любом случае, это не повод брюзжать в ответ: «Нет, сделали предложение руки и сердца!»

– Эрик!
– не выдерживаю я, рассердившись. Разве я обещал быть при нем нянькой?
– Я уезжал в столицу на полсуток, о чем тебя предупредил. А если ты считаешь, что я обязан находиться рядом с тобой неотлучно - мог бы об этом сказать.

Ссора как жаркий огонь. Пожирает все, что находится в пределах ее досягаемости. Эрик тоже вспыхивает. Похоже, его эмоции лишь тлели под пеплом, и теперь мне придется выдержать приступ его язвительно дурного настроения.
– Ну зачем же?
– цедит он.
– Ах да: напоминать мне застегивать штаны и закрывать воду в ванной. У меня ведь склероз. Совершенно не припоминаю, чтобы ты меня о чем-то предупреждал. Вот заговорил мне зубы, что, мол, днем поведешь меня выгуливать, - это было.

– Прогулку пришлось перенести, - развожу руками.
– Я понимаю, тебе неприятно…