Чтение онлайн

— Все перевалы и горные проходы забиты снегом. Я добрался с трудом. Пушкам, большим обозам дороги нет. Далеко за Джелалабад инглизи пока не пройдут. На юге — тоже. Скорее всего, будут ждать весны, чтобы идти к Кабулу…

— Да, это так! — кивнул Шер Али-хан. — Ты, кефтан, возвращайся на позиции. Передай Мухаммад Джану Вардаку, что я произвожу его в джарнейли. Постарайтесь наладить сопротивление. Места тебе знакомы. Сможете отбить врага, получишь награду. Ну, а если отступите, будь при Якуб-хане: большой надежды на него нет… Нам же надо перебраться на север, чтобы поднимать всю страну против рыжих дьяволов и просить другие государства о поддержке. Верно я говорю, джарнейль?

И снова Разгонову пришлось согласиться, хотя он отдавал себе отчет в том, что Афганистан вряд ли мог рассчитывать на существенную помощь в борьбе против могущественной Великобритании.

В 3 часа ночи эмир выехал из Бала-Хиссара. Генерал с остальными членами миссии присоединился к его кортежу за городом. Путешествие зимой по афганским землям, да еще с вьючными животными, нагруженными всевозможной кладью, не доставляло большого удовольствия. На ночлег располагались в изредка попадавшихся по дороге поселках. Однако глинобитные хижины не могли вместить и половины желающих. Поэтому приходилось ставить палатки. Хорошо еще, что зима выдалась относительно мягкой…

Туго было и с едой: совсем недавно этим же путем проследовало на север семейство эмира со всеми родственниками и прислугой. Огромный обоз, в который входило более трех тысяч верблюдов и лошадей, ослов и мулов, а также десяток могучих слонов, охранял крупный военный отряд. Взятых с собой продуктов и фуража не хватало, приходилось истреблять скудные запасы продовольствия, какими располагали попутные селения.

Эмир со свитой и немалой вооруженной охраной преодолел ряд горных перевалов, в том числе Унай, затем с неимоверными усилиями прошел скользкими тропами через заснеженный хребет Кухе-Баба. Лишь 22 декабря удалось добраться до Бамиана.

Выбравшись наконец из цепких объятий Гиндукуша и его отрогов, длинная процессия начала спускаться в долину Амударьи. Дорога улучшилась, все повеселели, продвижение ускорилось, и к концу декабря находившийся в авангарде военный отряд принялся разбивать лагерь близ Ташкургана, относительно крупного для этих мест города.

Здесь на холме возвышалась цитадель. Она была воздвигнута, чтобы контролировать окружающую область, присоединенную к Афганскому государству сравнительно недавно, в конце правления Дост Мухаммад-хана. Крепость полукругом обтекали тесно прижавшиеся друг к другу одноэтажные, крайне редко — двухэтажные глиняные дома с куполообразной кровлей, окруженные дувалами. За ними виднелись голые в эту пору ветви деревьев. Узкие улочки, с бесчисленными переулками и закоулками, поворотами и тупичками, выводили к обширному базару на берегу речки Хульм. Тут всегда царило оживление. Наряду с коренными жителями — таджиками, узбеками из родов каттаган и минг, можно было встретить афганцев — чиновников и военных, торговцев-персов с диковинным товаром, туркмен, проявлявших интерес преимущественно к лошадям и конской сбруе, евреев и индусов — менял и ростовщиков, хазарейцев, прикочевавших к Ташкургану, чтобы выменять продукты на предметы своего нехитрого хозяйства.

К приезду эмира город принял более опрятный вид. Шер Али-хан не захотел остановиться в цитадели. Отклонил он и предложения знатных ташкурганцев разместиться в их домах. Помещения цитадели выглядели уж очень неуютно, почти по-тюремному, а воспользоваться чьим-либо гостеприимством мешало представление о том, что это умалит его достоинство. Он, державный и неограниченный правитель, вынужден в собственной стране искать пристанища у кого-то из своих подданных?!

Именно поэтому на юго-западной окраине Ташкургана возник палаточный городок с четко распланированными улицами и кварталами. Посреди лагеря возвышался огромный белый шатер эмира с коническим верхом. Во всех его четырех стенах были проделаны окна, а двери закрывались двойными портьерами.

Пол устилали туркменские и хорасанские ковры. Вместо трона было приготовлено небольшое возвышение, покрытое красочным ковром кашгарской работы, на котором лежала тигровая шкура с двумя жесткими цилиндрическими подушками — чем-то вроде подлокотников — по бокам.

Вокруг палатки были установлены пикеты, и четыре сарбаза в синих мундирах и мохнатых шапках с белыми нашивками в виде полумесяца мерно шагали взад-вперед с ружьями «на плечо». Неподалеку находились шатры, в которых расположилась часть эмирского гарема, везир, казий и другие приближенные.

С прибытием двора Ташкурган зажил полувоенной жизнью. Утром, в 7 часов, раздавался пушечный выстрел — побудка! Появлялся оркестр, исполнявший персидский марш. Все это повторялось в полдень и в 6 часов вечера — в момент отбоя. Иногда выстрелы и звуки оркестра доносились в неурочное время, означая, что Шер Али-хан со свитой выехал на прогулку или на охоту — соколиную либо с борзыми. Подобные развлечения, однако, эмир позволял себе не часто.

В Ташкургане Шер Али-хан решил провести несколько дней, чтобы отдохнуть перед въездом в главный город провинции — находящийся в тридцати восьми милях Мазари-Шариф.

Была еще одна причина для задержки — в ней Шер Али-хан не хотел признаваться даже самому себе — это скверное состояние его духа и плоти. То ли сказались трудности пути, то ли постоянная напряженность последних двух лет, когда полностью проявилось желание инглизи задушить его в своих дружеских объятиях… Пятьдесят восемь прожитых лет были так насыщены событиями — и не всегда радостными, — что другому их хватило бы не на одну жизнь. А впереди еще сутолока и суматоха, ожидающая его в Мазари-Шарифе среди бесчисленного семейства!

И Шер Али-хан со дня на день откладывал свой отъезд.

Тревожило лишь, что эта оттяжка может задержать поездку в Россию, а инглизи тем временем займут весь Афганистан. Но по мере приближения его кортежа к Амударье — границе священной Бухары и лежащих за ней земель урусов, эмир все отчетливее чувствовал, что его сил вряд ли хватит для поездки в далекий Петербург: ведь до него, как говорили сведущие люди, нужно было добираться немало недель, а то и месяцев!..

Его здоровье ухудшалось. Слабость в некогда крепком теле, болезненные ощущения в горле, боли в ногах. А от табибов, лекарей, мало толку. Даже от самого знающего среди них, носившего почетный титул ахуна, ученого.

Поэтому Шер Али-хан обрадовался, узнав, что врач Яворский, снова включенный генералом Кауфманом в состав русской миссии, ожидает в Мазари-Шарифе ее прибытия. За Яворским был послан гонец, и 7 января доктор вместе с коллегами был приглашен к эмиру.

Афганский правитель выглядел усталым, осунувшимся, и даже природная смуглость не могла скрыть от окружающих нездоровый цвет его лица.

— Я не видел эмира четыре месяца, — шепнул Яворский Бендерскому. — За это время он постарел по крайней мере лет на десять. Поседел, одряхлел…

— Да, ему пришлось нелегко, — кивнул топограф.

— О чем вы шепчетесь, мой дорогой табиб? — обратился к ним со своего импровизированного престола Шер Али-хан. — Лучше скажите нам, как здоровье высокого и достопочтенного джарнейля Кауфмана.

Яворский выступил вперед с поклоном:

— Господин туркестанский генерал-губернатор шлет сердечный салам вашему высочеству и выражает сочувствие в связи с обрушившимся на вашу страну несчастьем.

— Спасибо за сочувствие! Хорошо было бы, если бы его передали пришедшие нам на помощь 15–20 тысяч солдат-урусов, — откликнулся эмир, и на губах его появилась грустная улыбка.