Чтение онлайн

Нельзя сказать, чтобы Каваньяри не любил читать. Если попадалась любопытная книга, особенно из эпохи наполеоновских войн или британского покорения Индии, он с удовольствием засыпал, держа ее в руках. В принципе капитан считал себя человеком действия и не привык проводить время за письменным столом. К тому же в военной среде утвердилось традиционно презрительное отношение к «политике» и «политикам». И хотя сам Каваньяри уже довольно давно выполнял обязанности политического офицера, преодолеть это предубеждение он так и не смог. А если честно признаться, то и не очень старался. Поэтому капитан с тоской подумал о серо-стальных папках, но, подавив вздох, ответил:

— Благодарю вас, сэр. Если можно — кофе.

Перед тем как погрузиться в чтение всех этих депеш, запросов и отчетов, Каваньяри бросил взгляд на пейзаж за окном.

Сквозь стволы сосен и гималайских кедров, где-то вдали, на фоне зеленых, покрытых лугами склонов Тара Дэви, с трудом просматривалась глубокая голубая долина, и над всем этим великолепием в безоблачном небе парил орел…

Однако он здесь не ради лирического созерцания. Его задача — уяснить, какими целями руководствовалась могучая держава на северо-западных рубежах завоеванной ею Индии. Каваньяри не был новичком на Востоке и достаточно четко представлял себе эти цели: во что бы то ни стало утвердить британское господство над Афганистаном. Но, углубляясь в чтение документов, он проникался все большим интересом к тому, как формировались и осуществлялись различные идеи и проекты. Здесь были представлены не только копии, но и подлинники, зачастую исходившие от высших имперских чинов. Его внимание особенно обострялось, когда директивы далекого Лондона напоминали об операциях, проведенных при его непосредственном участии или при участии его друзей и сослуживцев в этих забытых богом краях…

Каваньяри все старательнее вчитывался в содержимое папок, и перед ним вырисовывалась стройная картина афганской политики Великобритании.

Сороковые годы… После бесславной для Англии войны 1838–1842 годов на кабульский престол возвращается не склонивший перед нею голову Дост Мухаммад-хан. В Лондоне делают вид, будто нет на земле такой страны — Афганистана, тем более что Британскую Индию отделяют от него пока еще независимые Синд и Пенджаб.

К концу сороковых годов уже покорены и Синд и Пенджаб. Пешавар — в руках англичан.

В 1855 году наконец опомнились от шока — заключили с Дост Мухаммадом договор, а в 1857 году подтвердили его: эмир обязался быть «другом наших друзей и врагом наших врагов». Пока, так сказать, на равных. Но это уже дало какую-то зацепку, позволило рассчитывать на дальнейшее продвижение, к тому же обеспечило тыл, когда в Индии вспыхнул проклятый мятеж, причинивший столько хлопот.

Ну а что потом?

Каваньяри отпил несколько глотков кофе и закурил сигару.

А потом начинается совсем непонятное. Вместо того чтобы по-настоящему прибрать к рукам Афганистан, три вице-короля подряд — лорды Лоуренс, Майо и Норсбрук — ограничиваются полумерами. В результате — англо-русское соглашение 1869–1873 годов, признававшее Афганистан нейтральной зоной между владениями этих держав.

Да, в армии немало спорили по поводу афганской политики, говорили о «школе Лоуренса», проповедовавшей так называемое мастерское бездействие, под прикрытием которого занимались мелкими интригами и переманивали на свою сторону эмирского сынка Якуб-хана, тогда как нужно было просто стукнуть кулаком.

Но, кажется, с приходом к власти Дизраэли и его команды консерваторов от такой политики постепенно отходят. Похоже, что и документы стали другими — более бодрыми, что ли? Кого же благодарить за то, что там, в метрополии, взялись наконец за ум?

Каваньяри откинулся на спинку кресла и устремил взор на далекую Тара Дэви за окном…

Когда же это было и почему в глубинах памяти представления о таком повороте событий связываются с чем-то приятным, с какими-то радостными ощущениями?

Ах вот оно что! Конечно же… В 1871 году он был дома, на туманном Альбионе, женился на прелестной болтушке Эмме, дочери доктора Грейвса из Кукстауна. Навещал друзей, и у многих на устах был меморандум по среднеазиатскому вопросу ветерана Востока Генри Роулинсона, прошедшего немало миль по дорогам Индии, Персии и Афганистана, где он был в несчастные военные годы.

Да, это была бомба! Старый воин трубил в фанфары, призывая подчинить Кабул влиянию империи, обосноваться на подступах к Кандагару и протянуть железную дорогу к Пешавару. Помнится, он настаивал на размещении английских агентов на границах Афганистана и расширении экономических связей с ним. Наверно, именно в последнем был весь смысл: исконного ланкаширца из семьи фабриканта текстиля крайне интересовали новые рынки.

А затем его поддержал авторитетный член лондонского Индийского совета Бартл Фрер, имевший большое влияние на ведавшего колониальной политикой лорда Солсбери.

Эти мысли проносились в голове капитана, когда он перелистывал документы, стараясь не пропустить ничего серьезного. Вот в начале 1875 года вице-король Норсбрук получает указание правительства любым способом добиться создания английских агентств в Кандагаре и Герате. Однако Норсбрук, сторонник выжидательной политики, саботирует эту меру, именуя ее «несвоевременной и ненужной». Не переоценивает ли Норсбрук незыблемость своего положения?

Ноябрь того же года: лорд Норсбрук получает из Англии второе предписание изыскать возможность, «а если нужно, то создать предлог» (прекрасно сказано!) для посылки британских агентов в Афганистан. И что же? Снова саботаж! Неудивительно поэтому, что Норсбруку пришлось вскоре уступить свой пост лорду Литтону…

На пороге кабинета появился Лайелл:

— Итак, до какой эры вы добрались, дорогой капитан?

— До нынешней, сэр, — в тон ему ответил Каваньяри, уловив прозвучавшую в вопросе легкую иронию. — До эры лорда Литтона.

— О, тогда самое главное у вас еще впереди. А между тем — время обеда. Надеюсь, вы не откажетесь разделить его со мной. Как вам известно, я холостяк. Никто и ничто не помешает нам нарушить условности и поговорить за столом о делах. Не правда ли?

Каваньяри успел изрядно проголодаться и с готовностью принял приглашение. Он не пожалел: в «Иннес Оун» оказался превосходный повар и отменный выбор вин, а Лайелл, человек чрезвычайно образованный, обладавший широким кругом лондонских знакомств, что позволяло ему быть в курсе самых различных событий в жизни Британской империи, был интереснейшим собеседником.

Разговор шел преимущественно о лорде Литтоне.

— Нас сближает увлечение поэзией, — говорил хозяин. — С удовольствием перечитываю изданные лет десять назад «Поэмы Оуэна Мередита», а недавно он любезно преподнес мне два новых тома — «Басни в песне». Там есть множество прелестных мест, хотя порой автора можно упрекнуть в некоторой подражательности… Наши точки зрения не всегда совпадают, — продолжал Лайелл, — в том числе и на афганские проблемы. Лорд Литтон консерватор и сторонник энергичных шагов, в чем вы скоро убедитесь, а я либерал, и не все в позиции «школы Лоуренса» представляется мне необоснованным. У вице-короля — и я как-то сказал ему об этом — импульсивная, легко возбудимая натура. Необходимое качество для поэта, но государственного деятеля оно иногда может подвести. Правда, он в долгу не остался и тут же заметил, что я излишне рассудителен: это хорошо для государственного деятеля, но плохо для поэта. Мы взглянули друг на друга — и расхохотались… А в общем Лайелл лоялен, — шутливо заключил секретарь по иностранным делам.

— Но разве Лондону не было известно отмеченное вами качество лорда Литтона? Ведь он получил назначение едва ли не на высшую имперскую должность?

— Сколько вам лет, капитан? Вы когда-нибудь серьезно интересовались литературой или большой политикой?

— Я родился в 1841 году, сэр, и, говоря начистоту, ни то, ни другое меня по-настоящему не увлекало, — ответил Каваньяри, слегка озадаченный этими вопросами.

— Все ясно. Ну так вот, именно в то время, в начале сороковых годов, наш нынешний премьер граф Биконсфилд — тогда еще просто Дизраэли — создал литературно-политическую группу «Молодая Англия». В своих речах, статьях и романах ее члены ратовали за усиление власти королевского престола, аристократии и духовенства. В этой группе был талантливый писатель барон Булвер-Литтон. Став премьером, Диззи назначил своего друга статс-секретарем по делам колоний…