Чтение онлайн

Абдуррахман-хан помолчал, воскрешая в памяти подробности своей поездки в главный город Туркестанского края. Само собой разумеется, Кауфман отнесся к нему с должным уважением, но, конечно, не «отдавал» никаких визитов. В этом отношении ярым-подшо был чрезвычайно осторожен, стараясь поддерживать высокий авторитет царского наместника. Ну а некоторые генералы действительно проявили интерес к зарубежному гостю, хотя и не столь активно, как того хотелось бы самолюбивому сардару.

Спутники Абдуррахман-хана в изгнании, удобно расположившись на обширной террасе, жадно внимали каждому его слову:

— …Тем временем подошел большой русский праздник, который они называют рождеством. Это день рождения сына их бога. В этот день генерал-губернатор прислал мне свою коляску и через секретаря пригласил приехать. Ярым-подшо по обыкновению встретил меня стоя и провел в тот же зал, где принимал в первый раз и где теперь собрались чиновники, их жены и дочери. Стол был уставлен всякими яствами. Добрая компания ела и пила до полуночи, после чего все начали друг друга целовать, говоря: «Христос, Христос!». Затем гости простились с хозяином и отправились по домам. После трехдневных празднеств генерал-губернатор снова прислал секретаря с коляской, приглашая посмотреть парад их войск. Все было очень хорошо устроено. В конце парада была взорвана искусственная мина…

Сардар передавал впечатления весело, пересыпая речь шутками, но на душе у него царила печаль: он прекрасно понимал сложность своего положения, отсутствие серьезных перспектив. Однако он верил в свою звезду и настойчиво твердил про себя: «Все в руках Аллаха!» Следовало во что бы то ни стало поддерживать надежду и в себе и среди своего окружения, подчеркивать значение своей персоны в глазах царского правительства. Когда-нибудь наступит его час!..

И он рассказал, что на новой встрече Кауфман сообщил о телеграмме русского царя, который спрашивал о здоровье сардара и якобы приглашал его в Петербург.

— Увы, от этой поездки пришлось отказаться из-за категорических возражений наших приближенных, — жаловался сардар навестившему его начальнику Самаркандского отдела Зеравшанского округа капитану Арендаренко. — Они в один голос объявили, что не отпустят меня, ибо сами тут ничего не смогут сделать.

Так ли это было — трудно сказать. Известно лишь, что визит в Петербург действительно не состоялся. Зато сардар любезно согласился удовлетворить пожелание государя запечатлеть на фотографии себя в окружении свиты.

Повествования на террасе периодически повторялись, расцвечиваемые дополнительными деталями и подробностями. Изредка, раз в два-три года, сардара опять приглашали в Ташкент, и он получал пищу для новых рассказов.

Однажды Абдуррахман-хан вернулся в Самарканд озабоченный: Кауфман поручил ему написать историю Афганистана и его владетелей. Внук Дост Мухаммад-хана и племянник героя первой англо-афганской войны Акбар-хана, сардар неплохо знал прошлое своей родины, во всяком случае «придворную» его часть. Беда заключалась в другом: он не так уж хорошо владел пером. Впрочем, с этой трудностью удалось быстро справиться. Для чего существуют мирзы?

Абдуррахман-хан.

Абдуррахман-хан уселся, скрестив ноги, на широком диване, подоткнув под бока подушки; на полу перед ним в той же позе разместился писец, разложивший на низеньком столике листки бумаги и взявший в руки калам, чтобы увековечить слова своего господина. Работа закипела. Через несколько недель ярым-подшо получил рукопись «Истории Афганистана, рассказанной сардаром Абдуррахман-ханом».

Если генерал-губернатор не только интересовался прошлым соседнего государства, но и хотел этим заданием отвлечь изгнанника от тяжелых дум, то последней цели он не добился. Перебирая в памяти события из истории своей страны, особенно связанные с его собственной деятельностью, Абдуррахман-хан как бы заново пережил многие из них. Его потянуло на родную землю так, что порой он готов был вскочить на коня и помчаться на юг, за Амударью, в теснины Гиндукуша, и, рискуя сложить голову, бросить хотя бы мимолетный взгляд на белеющие вершины Спингара, или Сафедкоха, как бы его ни называть — по-афгански или по-персидски…

Но претендент на афганский престол был волевым и чрезвычайно осторожным человеком. И он ждал, ждал, ждал… Иногда отправлялся на охоту, стараясь не утратить остроту глаза и твердость руки. С удовольствием ездил в Ташкент, когда его приглашали. Бродил по Самарканду, любуясь его величественными сооружениями, часто посещал мавзолей Гур-эмир, где был похоронен гроза соседей — ближних и дальних — Тимур, и подолгу смотрел на темно-зеленую плиту из полированного нефрита с арабской надписью, которая начиналась словами: «Это гробница великого султана, милостивого хакана Амир-Тимура-Гурагана, сына Амира Тарагая…»

Сардар ждал, ждал, ждал… Вспыльчивый и горячий, он настойчиво вырабатывал в себе терпение, сдерживал свой темперамент и проявлял внешнее спокойствие в тех случаях, когда готов был взорваться от ярости. Оказавшись в незавидной роли политического эмигранта, беженца, он словно пытался законсервировать себя для будущего. «Мне двадцать пять, — размышлял Абдуррахман-хан в 1869 году, когда пересекал серо-голубую ленту Амударьи. — Это или очень много, если впереди у меня нет ничего, или очень мало, если я могу на что-то рассчитывать в Афганистане. Ну что ж, коли судьба не ладит с тобой, поладь ты с ней, говорят у нас. Только никогда не спеши за удачей, она не любит суетливых. Когда придет твой час, удача сама повернется к тебе лицом».

Сардар старался быть в курсе происходившего там, к югу от Амударьи. Но его люди не приносили ничего обнадеживающего. Впрочем, Абдуррахман-хан отлично понимал, что даже если бы на родине и начались какие-нибудь беспорядки, то, чтобы ими воспользоваться, еще следовало ускользнуть из-под бдительного ока царских властей, отнюдь не собиравшихся осложнять положение его соперника — Шер Али-хана.

Двойственное чувство испытал сардар, когда до Самарканда докатилась весть о вторжении инглизи в Афганистан: мстительная радость при мысли о том, каково теперь приходится сопернику, и ненависть к злобному врагу, топчущему родную землю. «Что делать? — вздыхал он бессонными ночами. — Поднять своих людей и помчаться на юг, чтобы встать рядом с теми, кто наводит джезаиль на красномундирников?»

Но он ни минуты не сомневался, что Шер Али-хан не забыл шести лет кровавой междоусобицы, когда его брат Мухаммад Афзал-хан с сыном Абдуррахман-ханом, нарушив данную эмиру Дост Мухаммад-хану клятву, сражались против законного наследника. К тому же хитрый сардар, почти десяток лет проживший в русском Туркестане, не мог не отметить преимуществ европейского регулярного войска по сравнению с плохо обученными и вооруженными отрядами азиатских владык. Он понимал, что слабой афганской армии несдобровать. Так, может быть, время начнет наконец-то работать на него?

…Стоял февраль 1879 года. Было пасмурно и хмуро, но из-за далекой Амударьи, перевалив через Гиссарский хребет и его отроги, до Самарканда долетали теплые ветры. Они извещали, что весна скоро придет на берега Зеравшана. Абдуррахман-хан обсуждал на террасе с двоюродным братом Исхак-ханом сравнительные достоинства арабских и туркменских скакунов, когда во двор, отстранив преградившего ему путь привратника, ворвался человек с давно не чесанной бородой, в остроконечном, отороченном мехом колпаке, надвинутом почти на глаза. В одной руке он держал здоровенный посох, а в другой — дымящуюся кадильницу на длинной цепочке. На его донельзя грязном, изодранном халате красовался широкий пояс, расшитый золотыми и серебряными узорами и увешанный амулетами. К поясу была прикреплена высушенная тыква, в которую были насыпаны камешки, издававшие шум при малейшем движении.