Чтение онлайн

На берегу реки, протекавшей у подножия холма, собралась толпа. В центре ее ярким пятном выделялись несколько «всадников Скиннера»; их нарядные желтые мундиры были перепачканы и изодраны. С холма было отлично видно, как афганцы стаскивали кавалеристов с коней наземь. К месту инцидента со всех сторон сбегались английские, индийские, афганские солдаты, на ходу заряжая ружья, вытаскивая кинжалы и ножи.

Политический агент не успел оглянуться, как Абдуррахман-хан скатился вниз и оказался в самой гуще толпы. Он сыпал зуботычины направо и налево, даже не интересуясь, кому они достаются, и сопровождая их сочными ругательствами на всех известных ему языках — фарси, пушту, узбекском и еще каких-то; его свистящий шепот делал ругательства особенно выразительными.

За какие-нибудь несколько минут был восстановлен относительный порядок. Гриффин был потрясен тем, что Абдуррахман-хана послушались, абсолютно не понимая его, и английские уланы, первейшие забияки в британских войсках. Правда, вслед за этим умиротворением занялись и приехавшие с политическим агентом офицеры, но они только довершили успешно начатое правителем дело.

— Теперь вы, наверно, лучше понимаете, почему мы просим не оставлять в Афганистане ваших войск. Даже для нашей защиты… Их вырежут! У каждой семьи к ним кровавый счет, — с откровенной неприязнью сказал Абдуррахман-хан своему собеседнику, когда они вернулись в шатер. Он тяжело, прерывисто дышал и все время массировал больную ногу.

— Да что, собственно, произошло? — воскликнул Гриффин.

— Ничего интересного, — раздраженно ответил эмир. — Сидели афганские сарбазы у ручья и думали, что охраняют нас. А тут приехали эти желтопузые и говорят: «Убирайтесь! Мы будем купать коней!»

Он разволновался и повторил в ярости:

— В нашей стране нашим сарбазам говорят: «Убирайтесь!» Ну, желтопузых сбросили на землю и с удовольствием поколотили. Если бы этого не сделали, мы бы расстреляли афганцев, которые повели себя как покорные скоты!

Всю субботу 31 июля и воскресенье 1 августа продолжались переговоры. Гриффину так и не удалось уговорить Абдуррахман-хана оставить в Гандамаке британский гарнизон. Не смог он добиться и того, чтобы эмир прибыл в Кабул или хотя бы в лагерь генерала Гофа под столицей, где Стюарт намеревался устроить для него почетный дурбар. Он отказался посетить и самого политического агента в Ак-Сарае, ссылаясь на категорические возражения гильзайских вождей.

— Мы очень хотим быть вашим гостем, — с улыбкой шептал пока еще не обретший голос племянник Акбар-хана, — но мои невежественные придворные против этого. Боятся, что меня либо убьют, либо захватят в плен.

Правда, и эмиру не удалось добиться желанного договора. Ему был гарантирован лишь официальный меморандум, подтверждающий обещанное в письме Гриффина от 14 июня 1880 года: Кабул может поддерживать политические отношения только с Британской империей, а она поможет ему в случае неспровоцированного нападения. Кандагарская область — самостоятельное владение. Округа Пишин и Сиби отходят к Британской Индии. Ее власти не будут вмешиваться во внутренние дела Кабула и требовать присутствия там резидента-англичанина, ограничившись посылкой туда агента-мусульманина.

3 августа, когда Гриффин из Ак-Сарая, а Стюарт из лагеря генерала Гофа, где он находился во время переговоров с Абдуррахман-ханом, вернулись в Шерпур, они пришли к единому выводу: хотя беседы с эмиром мало что разъяснили, надо выводить войска.

— Мы явно недооценили дипломатические способности этого беглого сардара. Он просто смеется над нами, — ворчал командир Северо-Афганского полевого отряда.

— Конечно! — вторил ему политический агент в Северном Афганистане. — Абдуррахман-хан прекрасно понимает, что время работает на него, и торопиться следует нам, а не ему… Мне, однако, пока еще не ясны два обстоятельства, сэр. Во-первых, знал ли он к моему приезду о Майванде и как это прискорбное событие повлияло на его расчеты? А во-вторых, почему эмир, твердивший ранее, что без Кандагара нет Афганистана, в Ак-Сарае ни разу не упомянул ни о Кандагаре, ни о Герате?

Генерал потеребил усы и бросил на своего помощника иронический взгляд:

— Мне кажется, ваши загадки связаны одна с другой и не очень сложны. О Майванде он, безусловно, узнал ненамного позже, чем мы. У них свой телеграф, работающий не хуже нашего. Эмиру ясно, что Шер Али-хан не фигура, престижа не имеет и править не будет, что мы обязательно отомстим Аюб-хану и он тоже не соперник, что, наконец, нам самим в Кандагаре не удержаться… Зачем же Абдуррахман-хану тратить лишние слова? Особенно теперь, после Майванда. Он молчит и ждет, когда Кандагар, а потом и Герат упадут к его ногам, как спелые гранаты…

И вдруг он взорвался:

— А вообще-то подобные вопросы вам, ответственному за политические дела, должен задавать я! Быть может, с моей стороны не очень тактично привлекать ваше внимание к этой щекотливой теме, но в армии существует мнение, что многие неудачи порождены ненужным вмешательством политических офицеров. Хотя то, что им надо знать, они знают плохо…

Гриффин молчал, не зная, как реагировать на эту вспышку гнева.

— …Первая афганская война и роль, сыгранная в ней Макнотоном, хорошо это доказали. Ныне Каваньяри — наш славный герой, но я не удивлюсь, если узнаю, что в кабульской трагедии повинен и он. А Майванд? Я сильно подозреваю, что в этой катастрофе немало заслуг самонадеянного Сент-Джона…

— Но, сэр, — сумел наконец вставить слово политический агент, — вы изволили упомянуть весьма достойных, компетентных людей…

— Достойные, компетентные! Конечно, кто же спорит, — отмахнулся Стюарт. — Вот только события развертываются вовсе не так, как хотелось бы. Читайте, чего нам стоит кандагарское поражение: это самая последняя информация из штаба главнокомандующего в Индии.

«Как только известие о победе Аюб-хана под Майвандом, — читал Гриффин в протянутом ему листке, — стало распространяться от Кандагара к Белуджистану, а оттуда к границам Индии, оно вызвало на всей этой территории враждебные действия против нас среди народов, считавшихся вполне дружественными Англии: среди племен у Чамапа, на плато Тоба и в долине Пишина, горцев Мури и Какара, сипаев келатского хана и, наконец, патанов южнобелуджистапской границы. Волнения достигли города Суккура, где пришлось ввести в дело милицию; беспорядки произошли даже в самом Бомбее».

Командир Северо-Афганского полевого отряда, кажется, пожалел о своей вспышке:

— Поневоле приходишь к заключению, что еще один такой Майванд и придется распрощаться не только с Афганистаном, но и с Индией, — примирительно сказал он. — Теперь нам, военным, приходится исправлять ошибки политиков. Через пять дней Робертс двинется на юг, чтобы спасти то, что осталось в Кандагаре, в этом дурацком государстве вали. А спустя два-три дня и мы покинем западню, в какой оказались. Так, кажется, лорд Литтон охарактеризовал Кабул?

— Он его назвал мышеловкой, сэр.

— Ну — мышеловку… И уйдем независимо от того, захочет ли его хитрейшее высочество эмир Абдуррахман-хан пожелать нам счастливого пути.

8 августа 1880 года пришлось на воскресенье. По установившимся традициям добропорядочным англичанам не следовало заниматься в этот день, отведенный для благочестивой молитвы и отдыха, серьезными делами. И нарушить традиции могло лишь нечто чрезвычайное. Да ведь и произошло чрезвычайное событие: Майванд! Вот почему в воскресенье 8 августа британское правительство, стремясь как можно быстрее восстановить свой престиж, направило на Кандагар девятитысячный отряд. Им командовал Фредерик Робертс, произведенный в генерал-лейтенанты. Над армией Аюб-хана уже никто не смеялся. Против нее двинули отборные части — двенадцать пехотных и четыре кавалерийских полка, причем четверть всех солдат и офицеров составляли англичане. Отряд Робертса, по обыкновению, сопровождало втрое большее число всякой прислуги.