Чтение онлайн

Уже под вечер поезд остановился в поле. С одной стороны открыли двери, от вагонов далеко отходить запретили. Это было наше первое испытание — ведь не животные же мы. Хотя бы на какой — нибудь станции остановились, где был бы туалет. Но нам объяснили, что на станциях остановок не будет, чтоб не разбежались.

Иногда делали остановки на полчаса, проветривали вагоны. Очень долго везли до Бреста. У некоторых, в основном у ребят, продукты были на исходе. Я старался экономить и сало кушал понемногу. В Бресте застряли надолго, говорили, что наши железные дороги не совпадают с Германскими и нас пересадят в другие вагоны. Старались держаться своих знакомых. Я находился со своими, а двоюродная сестра Катя все мне говорила, чтоб с продуктами обходился экономно и далеко не уходил. В пути мы уже находились десять дней и за это время нас ни разу не покормили. Как-то засмотрелся на цыганскую свадьбу. Я никогда не видел цыган и с любопытством наблюдал, как они танцуют. Проголодался и решил покушать, да не тут то было — сумки моей с продуктами уже не было. На следующий день сижу голодный и это заметила Катя.

— Гриша, у тебя что продукты кончились?

— Да.

Стыдно мне было признаваться, что я свои продукты проглазел. Так мы вместе с Катей питались несколько дней. После этого нас снова погрузили в вагоны и через сутки пересекли немецкую границу. Мы были измучены до предела, кто послабее, стали терять сознание. Ведь брали еду на неделю, а в пути мы были уже две недели. В Германии нас отправили в лагерь. Никто больше не говорил, что мы добровольцы, ясно было, что нас ждет каторга. Лишь на следующий день после прибытия нам дали сухой паек: хлеб, маргарин и вареные яйца. В очереди за пайком простоял два часа, столько было там «добровольцев», и все были очень голодные. Разбил одно яйцо — воняет, второе — еще хуже. Послышалась команда: не разбивать яиц — все сдать на кухню. Так в первый день нас встретила Германия. А дальше еще хуже. Стали приходить в лагерь местные жители выбирать себе людей на работу. Построили нас рядами, как на базаре. Приходили дамы в шляпах, господа в цилиндрах. Выбирают, а выбор был большой. На меня посмотрят, худой, черный, как цыган, и проходят мимо. Мы не знали, как себя вести в таких случаях. Позже я узнал, что нужно было бы низко поклониться, когда проходит дама, тогда, может, и внимание обратят, мол, послушный парень. Оказывается, что продать себя в рабы тоже надо уметь. Рассматривали нас точно, как лошадей в нашей деревне на базаре: в рот заглянут, повернуться заставят — понравился, но хорошо это или плохо, никто не знал. Все боялись оторваться от своих, только позже мы узнали, что те, которых выбрали в рабочие к хозяину, были счастливее нас. У них работы было много, но кормили хозяева лучше. Тех, которые не попали к хозяину, в том числе и меня, отправили на военный завод, который находился по адресу: Гредиц бай Риза. Рядом с заводом находился лагерь, деревянные бараки, забор из стальной проволоки высокий, метров пять. Часовые ходят с винтовками, а ночью еще и с собаками. Из лагеря выход прямо в завод. Это был так называемый «гражданский лагерь», а какие тогда военные?

Как сейчас помню расположение лагеря. От проходной через весь лагерь проходила широкая дорога, мы ее называли «Главная аллея». По обе стороны этой аллеи были наши бараки, длинные, разбитые на большие комнаты. Спали мы на двухъярусных кроватях по тридцать человек в каждой комнате. Посредине барака стояла Металлическая плита для обогрева и несколько табуреток. Было очень тесно, ходить места не было. Первые бараки от проходной были мужские, затем была большая площадка, которая отделяла их от женских. На этой площадке разрешались совместные вечерние прогулки.

Больше всего людей было в выходной день, сплошной базар, ходят все. Свезли сюда одну молодежь. Со временем мы все перезнакомились. Строго запрещалось заходить парами в барак, семейных в лагере не было и жениться строго запрещалось. На заводе, где мы работали, были французы, чехи и поляки. Для них была отдельная проходная, так как они жили далеко от завода и их возили на работу в крытых машинах.

Мы носили квадратную нашивку на груди с буквами ОСТ — первые три буквы от слова «Ост-арбайтэр», то есть «рабочая сила с Востока». Поначалу работа у меня была относительно легкая, токарем в инструментальном цеху.

Но не работа изнуряла, а голод, кормили нас два раза в день супом из брюквы или из шпината. Летом два раза в месяц по выходным дням нас выводили за проволоку, но под строгим наблюдением. Вспоминал слова отца, как он мне говорил: «Если будет невыносимо, то убегай».

Осенью в лесу созревала черника, во время этих прогулок можно было покушать, но с собой брать запрещалось, если поймают на проходной, то черникой все лицо измажут. В лагерь запрещалось приносить любые продукты. Иногда нас жалели местные жители, приносили на работу вареную картошку, но если надзиратель найдет у кого-нибудь еду, то исполосует так плетью, что ничему рад не будешь. Мой земляк Иван Головко, двадцати лет, такой был верзила, а теперь осталась одна тень. Он ходил искал по мусоркам что-нибудь поесть, но кроме отходов вываренного кофе, которые выбрасывали немцы, ничего не было. Но и за это кофе часто возникали драки возле помойки. Потом стали кофейную гущу смешивать с песком — все равно ели, но промывали в воде, песок быстрей на дно садится. Однажды возле мусорника Ивана поймал лагерный надзиратель и сильно избил — не вытерпел парень, ночью повесился прямо на ограде.

Получил он двойную смерть. Ночная охрана увидела его на сетке и выстрелила, но ему было уже все равно, он был мертвым. Тяжело я пережил эту первую потерю. Но очень скоро многие из нашей деревни стали чахнуть на глазах. Похоронил и своего самого близкого друга - Ваню Прилуцкого, он умер от истощения. Конечно, всех не перечислишь, слишком много людей умерло в первый год. Для меня самого первый год был еще терпимым.

Рядом со мной на заводе работал немец. Им не разрешалось разговаривать с нами, но это был особенный немец. Разговаривать мы не могли, но он все равно ухитрялся помочь мне. И это у него хорошо получалось, говорил он просто глазами. Смотрит на меня, пока я обращу внимание, потом чуть заметно глазами укажет на станок и уходит. Я чистил его станок после работы и знал, что мог взять все, что там было. Обычно я находил кусочек хлеба, чуть смазанный маслом, а иногда две-три картошки, но не больше, чтоб на проходной не заметили. Это и спасло меня в первый год от голодной смерти. Однажды его вызвали во время работы к начальнику.

Через полчаса он вернулся очень расстроенный и говорит мне по-немецки, я немного уже понимал.

— Нехорошие русские друзья, нехорошие.

Во время перерыва подходит немец-переводчик и говорит, что я в чем-то провинился и меня переводят в литейный цех. Я понял, что кто-то доложил начальству, что мой напарник меня подкармливал. После этого случая для меня настали ужасные времена, началась и для меня голодовка. Постоянно мучил один и тот же вопрос: «Что покушать?»

Пошел мне уже девятнадцатый год, чувствовал ужасное одиночество. Понимал, долго так не протяну, нужно что-то предпринять, но что? Познакомился с одной девушкой. Мы ходили на работу и с работы по одной дороге, решил расспросить ее, откуда она. Мы все чаще встречались, разговаривали. Я привык к ней и стал больше доверять. Гуляли вместе в свободное время по лагерю, вспоминали о прошлом, надеялись на будущее.

Но к ней в барак никогда не заходил. Если парень зайдет в женский барак, то провинившегося избивали плетками.

Боялся я этих наказаний и ее не хотел подвергать опасности. Если кто хотел пройтись с девушкой, то должен ходить только на расстоянии, под руку ни в коем случае не брать. Однажды я по своему невниманию очень пострадал. Это было вечером после рабочего дня. Шли мы, разговаривали, гадая, где сейчас фронт, удастся ли нам увидеть еще своих родных. У нее родители остались на Украине, как и у всех нас. Думали, что будет с нами в случае окончания войны, ведь считалось, что мы добровольно поехали на работу в Германию.

— А вдруг мы здесь останемся, ведь никто не знает, где мы, что с нами. Даже если война окончится, кто будет заботиться о тех, кто добровольно уехал работать к врагу? Так и помираем все от голода и непосильной работы.

— Мы как рабы, разве это жизнь, на кого похожи стали, как скелеты. Бьют за малейшее нарушение. Допустим, захотел взять тебя под руку, что здесь такого? Но только попробуй, сразу же получишь плетки.

— Да, кому-то и поцеловаться можно, — ответила она. — А здесь за такую вольность на выходной день в бункер сажают. Бункер — это большое круглое здание, разбитое на маленькие комнатки без окон — летом там нестерпимая жара, — сколько девушек наших там отсидело, за малейшее нарушение можешь там оказаться. Из нашей комнаты одна девушка отсидела три выходных подряд. Она шла к иностранцам через их проходную без отличительного знака ОСТ, какие носят все русские. Мы тоже иностранцы, но нас за людей не считают, просто рабочая сила с Востока. Когда она отсидела третий раз, то заявила, что в нашей комнате есть продажные шкуры, которые передают немцу Гримбергу все наши разговоры. Она стала подозревать одну и говорит ей: «Иди и продавай меня этому гаду за тарелку похлебки, но знай, что будет поздно, пока немцы придут, меня уже не будет. Моя смерть будет на твоей совести». Мы начали ее успокаивать, но она заявила, что такого надругательства не выдержит, из лагеря убежит. «Знаешь, Гриша, много ребят, да и девчат, бегут из лагеря, но далеко не убежишь, все равно поймают. Бьют и снова в лагерь отправляют, тогда ты уже меченый. Вчера привезли беглецов, четыре девушки, а остальные ребята. Какие они измученные, а мы их счастливыми называли, надеялись, что убежали и не поймались. Думали, что они уже до Украины добрались, а их на Эльбе поймали. Поезда проверяют собаки, специально обученные на людей, ни один товарняк без проверки не пропустят. Говорят, что они работали в каком-то штрафном лагере «Брике» под землей шесть недель, а теперь их назад вернули».

Мы попрощались и разошлись по своим баракам. По дороге к своему бараку я все продолжал думать о тех беглецах и не заметил, что мне навстречу идет начальник лагеря Гримберг, в сопровождении своей свиты. Я продолжал идти, но это было уже нарушение основного лагерного закона. Я должен был стать в сторону и ждать, пока он подойдет. Когда он сравняется со мной, должен почтительно поклониться ему и всем, кто с ним шел. Но я задумался и этого не сделал. Гримберг пришел в ярость, от злости весь покраснел, какой-то оборванец ему не поклонился. Он приказал идти мне на проходную, а все знали, что означал этот приказ. Ясно — будут бить плеткой. Их было пятеро, каждый дал по удару. Не столько побои меня тревожили, сколько не давала покоя обида, хотелось отомстить им и убежать.

В воскресенье нам объявили, что в лагере есть штрафники. Всех выстроили на площади и сказали, что будет концерт. Для Гримберга поставили кресло. Привели беглецов, про которых говорила моя знакомая и начался этот дикий концерт. Вывели их полураздетых и выстроили в ряд. Прочитали мораль, чтоб и другим не было повадно бежать из лагеря. Затем Гримберг встал с плеткой и приказал, чтоб штрафники подходили к нему, кланялись в ноги и целовали сапоги. Каждый становился на колени перед ним и, кланяясь, целовал сапоги, а он, в знак благодарности за поклон, плеткой по спине гладил.