Чтение онлайн

До прихода пассажирского поезда оставались считанные минуты. Собравшийся народ с любопытством разглядывал нас. Приближался состав и Нугзар, наведя на меня камеру, стал снимать.

— Что вы здесь снимаете? — закрыв своей рукой нашу камеру спросила женщина лет сорока.

— Пожалуйста, не мешайте нам, — попросила её Ольга.

— Как, разве вы не знаете, что Лоухи — секретный город, — не отступала женщина.

— О чём вы говорите? — удивленно спросила Ольга и приблизила к ней микрофон. Нугзар тоже быстро перевёл камеру и женщина, почувствовав себя в центре внимания, продолжала:

– Разве вы не знаете о секретном плане в годы войны «Три-Л»? — удивилась она, — это Лондон, Ленинград и Лоухи — линия обороны, с помощью которой разгромили Гитлера.

— !!!!!?

В это время поезд остановился и женщина поспешила зайти в вагон. Нугзар начал снимать как я выхожу из вагона и иду вдоль состава.

— Что вы здесь снимаете? — кто-то снова закрыл камеру рукой.

На этот раз это были мужчины, не старые и даже не пьяные.

— Мы сейчас ФСБ вызовем, — сказал один из них.

— Идите и вызывайте, только не мешайте нам работать! — резко ответила Ольга.

Феэсбэшник не заставил себя долго ждать. Кто-то уже выполнил свой гражданский долг и донес о подозрительных съёмках на перроне.

— Что вы здесь снимаете? — спросил маленький и худенький человек в форме, видно было что он слегка пьян.

— Молчать! — скомандовала Ольга, держа в руках микрофон. Товарища провожаем, вот и снимаем! Что нельзя? — спросила она.

Феэсбэшник на минуту замер и, подумав, сказал:

— Нет, нет, снимайте. Я просто по долгу службы должен был спросить, — пояснил он и исчез.

Андрей с Олей помчались из Лоухов в Куусамо и в Хельсинки сдавать машины, а мы с Нугзаром поехали на поезде в Сант-Петербург, потому что моя виза разрешала мне пересечь границу России только два раза. Утром мы уже были в Петрозаводске. Стоянка больше часа. Я вышел на перрон немного размяться. Первые вагоны состава были почтовыми, за ними «столыпинский» вагон для перевозки заключенных, рядом стояла окруженная конвоем тюремная машина, из которой выскакивали заключенные и тут же исчезали в вагоне.

«Столыпин» — это маленькая тюрьма на колёсах, состоящая из девяти купе-камер для заключённых. От прохода их отделяет мелкая решетка. В купе нет окна. Внизу две лавки, на которых может лечь два человека или сесть восемь. На втором ярусе две полки можно соединить и получится сплошной настил, где смогут только лежать четыре человека и чуть повыше — еще две полки для двоих. Таких камер в вагоне было пять, остальные четыре назывались тройниками. Тройник наполовину меньше. Здесь только три полки, расположенные одна над другой и может вместиться шесть человек. В другом конце вагона было несколько обыкновенных купе со столовой и кухней, там размещался конвой.

Я шел по проходу и видел лица людей за решеткой, они пристально рассматривали каждого вошедшего. Конвоир закрыл меня одного в тройнике и рядом брата. Я залез на вторую полку, там было тепло, бросил рюкзак под голову и под стук колес быстро заснул. Шум в вагоне разбудил меня.

– Начальник, веди на оправку! — требовали зеки, — в самом деле, сколько терпеть можно? Зальём тебе сейчас весь проход, будешь знать!

— Мордой вытрешь! Я сказал, ждите! — огрызнулся часовой.

Я на ночь не сдержался и съел целую солёную селедку, и теперь, в отличие от всех, очень сильно хотел пить.

Конвой вышел не скоро. Солдаты выстроились в вагоне и открывали камеры, выводя по одному заключенному в туалет.

— Руки за спину! Лицом к стене! Вперед! — командовали они.

Заключенные, те кто не мог больше терпеть, уже успели отлить в свои ботинки или сапоги и теперь осторожно несли обувь в одной руке, держа вторую за спиной. Оправка длилась долго, часа два и только потом начали разносить воду.

С Московского вокзала всех зеков привезли в «Кресты» — одну из тюрем Ленинграда, только меня с братом повезли дальше.

— Куда мы едем? — спросил я.

— В «Большой дом», тюрьму КГБ, — ответили конвоиры.

Я был удивлен, потому что никогда не слышал о тюрьмах КГБ. Знаменитая Лубянка здесь в счет не шла. Она — живая история советской инквизиции, где по сей день бродят тени Берии, Ежева и прочих палачей.

«Большой дом» оказался на самом деле многоэтажным большим домом. Приняв нас у конвоя, дежурный повел меня на верхний этаж.

Широкая лестница, как в первоклассной гостинице была застелена незатоптанной дорожкой. На этаже располагались в два яруса камеры. Через большие окна в коридор лился солнечный свет. Я шел вдоль камер, за дверями которых стояла абсолютная тишина.

Камера №268. Я вошел и сразу почувствовал, что здесь время остановилось. Сырую холодную камеру ярко освещала лампочка. Большая чугунная рама в окне, за ней — кованная массивная решетка и дальше, уже снаружи — ржавые жалюзи. В углу у дверей стоял антикварный чугунный унитаз и такой же умывальник. Две железные кровати были вмонтированы навечно в бетонный пол.

Я лег на кровать. Редкие полоски металла продавливали насквозь тонкий матрац и больно врезались в ребра. Я сложил матрац вдвое и снова лёг, укрывшись одеялом. Стук в дверь и голос из кормушки предупредил, что лежать можно только поверх одеяла.

Так прошло несколько дней. В камере не было ни радио, ни книжек, ни газет. Я не знал, какой сегодня день, и только определял время, когда приносили пищу. Кормили очень вкусно и подавали еду в тонких тарелках из нержавеющей стали. Утром давали кусок сладкого хлеба с пакетиком сахара и наливали в мою кружку горячий чай. На обед приносили острый суп харчо или гороховый с мясом, на второе — картофельное пюре со ставридой под соусом.

Только мы с братом сидели в этой огромной тюрьме, может так мне казалось. Выходя на прогулку в тюремный дворик, я никогда не слышал никаких звуков открывавшихся замков и хлопающих дверей. Я слышал только шум большого города, сигналы машин, скрежет колес и звон трамваев. Наверное, и еду нам приносили из столовой, находящейся где-то рядом. Чтобы не потерять счет времени я делал метку на своей кружке и после четвертой метки меня и брата вызвали на этап. Этап шел на Москву.