Чтение онлайн

Судя по выражению глаз – угадал. Кто-то, к кому девушка была явно неравнодушна. Лихорадочный румянец, дрожащие губы…

– Как его звали?

– Как и вас, Петр. Товарищ командир! Может, есть какая-то возможность выручить ребят?

– Штурмовать Чернигов? Вдесятером? С Яковом?

Я понял, что проговорился.

– С каким Яковом? Тот, что армянин? Чем он так важен?

– Забудь! Параска, ты хорошая девушка. Тебе жить и жить. У нас впереди только смерть. Вчера мы товарища хоронили. Пуля попала в сердце – и все. – Я ткнул пальцем под левую грудь дочки лесника. Та заалела. – И все. Нет человека. А ведь у него родители, семья… – Я кивнул в сторону Егора Семеновича, который уже закончил ругаться с бабками, помогал им растащить багром развалины дома.

– Иван Федорович! – повернулся я к майору. – Направь людей помочь подгоренцам. Наверное, на пепелище еще что-то можно спасти. Подполы смотрите, вдруг кто спрятался…

– Сделаем, товарищ командир. – Базанов махнул рукой, и «побединцы» пошли по улице. Остались только постовые на околице.

– Я все равно убегу, – упрямо мотнула головой Прасковья. – Буду сама мстить за Петра!

И что тут сделаешь? Я только тяжело вздохнул.

Как ни спешили, а пришлось заночевать в Подгорном. Все из-за проклятых завалов. Пока разбирали, то одному, то другому слышались голоса и звуки, раздающиеся снизу. Один раз я даже остановил работу после очередного «Точно вам говорю, стучали сейчас». В мертвой тишине, которую перебивало только чье-то покашливание и переступающие с ноги на ногу люди, никто ничего не услышал. Плюнув на все это, я скомандовал побыстрее заканчивать и не отвлекаться на ерунду.

К сожалению, все наши усилия ничем хорошим не увенчались. В одном подполе нашли женщину. Она заползла туда раненая и истекла кровью. В другом – целая семья: мать, трое детей и старик. Все угорели. Огонь до них не достал, но зато выгорел весь кислород, и они просто задохнулись. Ужасное зрелище. Синюшные лица, открытые рты… Страшная смерть.

Короче, пока туда-сюда, уже и вечер наступил. Рассудив, что ночью даже немцы спят, я озадачил Базанова охраной и пошел на ночлег. А где должен спать командир? Правильно, в самом лучшем месте, чтобы не подрывать авторитет пьянкой. А выпить после увиденного хотелось! Дом старосты совсем рядышком был, зашел, обстучал сапоги от снега. По такой погоде пора валенки заводить.

Только я переступил порог, смотрю, а товарищ Енот уже ведет воспитательную работу с населением. Высунув от усердия язык, местный руководитель писал диктант химическим карандашом на тетрадном листке.

– Ти пиши, не соромся. Я, Грачев Леонид, як там тебе?

– Матвеевич, – буркнул староста.

– Ага, от так і пиши. Готово? Далі. Обязуюсь сотрудничать на добровольной основе с партизанским отрядом «Победа» и оказывать им… Ну куди ти лізеш? Бачіш же, не поміститься тут, перенось на другий рядок!

Мешать составлению столь важного документа я не стал. Думаю, подпольщик и без меня расскажет, что писать и что с распиской будет, если староста вздумает ерепениться. Конечно, я мог бы заверить, что потом с таким замечательным документом и свидетельствами партизан Леонид Матвеевич не отправится на восток валить лес для страны, но это уже было бы лишним. Мне оставалось только сесть в уголке, кивнув Еноту – мол, все правильно делаешь, – и дождаться конца процедуры.

Так что, хоть и без особого энтузиазма, но довольно быстро Грачев соорудил нужную бумагу.

Пока мой зам по связям с партийным руководством прятал расписку, я решил отвлечь старосту, который полными печали глазами смотрел на простой, казалось бы, тетрадный листик.

– Ты, Матвеич, не сильно переживай. Отвлекись лучше. Давай, быстренько организуй людям помыться, поесть и ночлег. Шевелись, ночь уже скоро!

– Так там это… немцы же… – попробовал включить дурака староста. Ну, это у крестьян даже без участия головного мозга делается, наверное. Чуть что, сразу начинают плакаться и рассказывать, что нет ничего и сами последний хрен без соли доедают. А у самих и зерно прикопано, и сало на секретном ледничке.

– Я тебя про немцев спрашивал? – И, дождавшись, когда Грачев отрицательно мотнет бородой, добавил: – Значит, встал – и мухой исполнять!

– А то, може, тобі помогти? – участливо спросил Енот старосту, когда тот лихорадочно ловил рукой потерявшийся куда-то рукав ватника.

Не сказав ни слова, Грачев выскочил на улицу, так до конца и не одевшись.

– Думаешь, не сдаст теперь? – спросил я, глядя на захлопнувшуюся от сквозняка дверь.

– А кто его знает? – ответил Енот. – Говно человек, конечно, надежды мало. Но других нет, поработаем и с таким.

Размышления о трудности работы с населением временно оккупированных областей СССР прервал Ильяз. Грубо прервал, никакой субординации. Ворвался в хату и с порога заявил:

– Бойдем, Бедр Николаевич, мы там с быковым дезертира боймали!

Пока я, переводя с ильязовского на русский, силился понять, кто такой Пыков, татарин даже пританцовывал от возбуждения. Не знает, что дезертиров этих – как блох на бобике, чуть не в каждой деревне найти можно. Кто сам деру дал, кто отбился, выходя из окружения, кого из плена вытащили. И все числятся самовольно оставившими часть. Ладно, пойдем посмотрим.

По дороге выяснилось, что заслуга в поимке все же больше разведчика. Это он приметил, как сердобольная мамаша, переживая, чтобы сыночка не замерз и не голодал в сарае, втихаря потащила ему теплой одежки и еды. Это она, конечно, думала, что ее никто не видит. Ну, Андрей это дело пресек: вдвоем с Ахметшиным они парня подхватили под белы руки и притащили ко мне.

Дезертир, парень лет двадцати, украшенный торчащим из одежды и волос сеном, и в самом деле был местным жителем, Борисом Довженко. Боец какого-то там стрелкового полка. Вместе с мамкой божился и клялся, что попал в окружение, а теперь просто зашел домой отдохнуть пару дней, а вот прямо завтра с утра планировал выйти в путь и пробираться к своим, чтобы продолжить воинскую службу.

– Ой бреше! – издевательски протянул Енот, стоящий у меня за спиной. – Где воевал?

Довженко покраснел, стрельнул глазами в сторону голосящей матери. Все ясно. Сразу свалил к родителям на печке лежать.

– Ага, кто бы сомневался, – согласился я. – Быков, присмотри за нашим новым бойцом. Раз собрался продолжать службу, то мы ему обеспечим такую возможность. Следите только, чтобы не заблудился нигде, а то от радости пойдет куда-нибудь.

За лошадку я, собственно, и переживать перестал. Как объяснил мне Енот, просто происходит передача советской властью животного из одних рук в другие. Лошадь, да и ее приданое тоже, принадлежали государству, а леснику даны в пользование. Да и немцы один хрен реквизировали бы коняшку, не на острове ведь живет Егор Семенович. А уж фашистам по барабану, кто на чем дрова возить будет. В лучшем случае напишут расписку из серии «Дана русской свинье, что у нее забрали свинью». А так хоть партизанскому отряду послужит.

Попрощавшись с хмурым лесником, вышли сразу на рассвете. Новый член нашего отряда кроме своей трехлинейки, тщательно припрятанной в дальнем углу сарая, на радостях нагрузился, как вьючная лошадь. Вполне добровольно, как заверил меня ухмыляющийся Ильяз. Воспитывает!

Майор еще не успел выслать вперед боевое охранение, как сзади послышался крик:

– Подождите! А я?!

И почему я не удивлен? Обладательница самого большого в мире шила в заднице, Прасковья Егоровна, мчалась за нами крупной рысью. Где она нашла ватные штаны и рюкзак марки «мечта оккупанта»?