Чтение онлайн

Дело в том, что при изучении таких предметов, как Катехизис, Догматическое богословие и некоторых других, предусмотрено заучивание наизусть довольно значительного количества цитат из Священного Писания. Это необходимо потому, что каждое богословское положение этих предметов должно опираться либо на текст Священного Писания, либо на решение Вселенского Собора. Еженедельно бывает по два занятия, и на каждом «задают» по три–четыре цитаты из Священного Писания, которые следует заучить к следующему разу, причем на церковно–славянском языке. Можно быть как угодно хорошо философски и богословски образованным, но если не знать наизусть всех заданных текстов, причем именно на церковно–славянском языке, то нельзя рассчитывать даже на «тройку». Практически три четверти времени и сил при обучении в тех классах, где проходят эти предметы, уходит на зазубривание цитат, часто довольно значительных по объему.

Вообще говоря, выучивание наизусть наиболее существенных в вероучительном отношении текстов из Священного Писания — вещь чрезвычайно полезная и нужная. Эти знания могли бы быть использованы в проповедях, в беседах с людьми, наконец, как материал для собственных молитв и размышлений. Но беда вся в том, что в проповедях использовать эти тексты невозможно, так как большинство из них нуждается в переводе на русский, чтобы быть понятными для слушателей. Говорить наизусть длинную цитату на церковно–славянском, а затем переводить ее на русский — громоздко, да и невозможно, непременно где–нибудь собьешься. Кроме того, перевод на русский при этом окажется просто пересказом: точность мысли, ради которой текст заучивается наизусть, будет утрачена. Тогда уж лучше сразу пересказывать своими словами. Но пересказу в семинарии как раз и не учили — достаточно было точь–в–точь произнести на церковнославянском.

В результате я не встречал ни одного священника, который использовал бы в своих проповедях цитаты, заучивание которых стоило в свое время стольких трудов. Год или два они еще держатся в памяти, но затем, не будучи употребляемыми, исчезают бесследно. Остаются лишь воспоминания о том, как зимними вечерами ходил по семинарским, коридорам, повторяя вполголоса тексты, время от времени подсматривая забытое в записной книжке.

Единственный большой текст, который я до сих пор помню, — 53–я глава из книги пророка Исайи, единственная, которую мы учили на русском, поскольку она предусматривалась не в курсе Катехизиса, а в курсе Ветхого Завета, преподаватель которого оказался более открытым к нововведениям и предложил выучить наизусть, но на выбор. Все предпочли учить по–русски.

Казалось бы, самое простое и легкое решение — учить все эти цитаты по–русски. И заучивать легче, и в проповеди можно использовать, а следовательно, и помнить их священнослужители будут всю жизнь. Но — нет! Против этого разумного и естественного решения восстают со всей силой снобизм и консерватизм «профессионалов» (главным образом преподавателей этих дисциплин): русский язык — язык «не церковный», не богослужебный; церковно–славянский перевод точнее (заметим, далеко не всегда), а, следовательно, заучивание на церковно–славянском более «научно» и т. п. и т. д. Велики и могущественны силы инерции, особенно инерции мысли.

В подтверждение того, что высказываемое здесь мнение о желательности перевода богослужебных текстов на русский язык не является ни еретическим, при протестантским, можно сослаться, на такой исключительной важности документ, каким являются «Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе». «Отзывы» были ответами на циркулярный указ от 27 июля 1905 г., который был разослан Св. Синодом и требовал описания сторон жизни Русской Церкви, нуждавшихся, по мнению епархиальных архиереев, в изменениях или реформе. «Отзывы» поступили в канцелярию Синода в декабре 1905 г.

В общем, никто не ожидал, что революционная или хоть реформистская мысль может исходить от епископов. Тем не менее в этом случае проявилось почти полное единодушие русских святителей в расположении к реформам. В частности, большинство выражало неудовлетворенность по поводу недоступности большей части литургических обрядов для их понимания массами верующих и выступало за дальнейшее приспособление церковно–славянского текста к разговорному русскому языку, а меньшинство стало на более радикальную точку зрения, предлагая полностью заменить церковно–славянский язык русским. Практически все епископы требовали мер, направленных на то, чтоб молящиеся могли более полно участвовать в богослужении.

В настоящее время в отношении богослужебного языка официально мало что изменилось. Впрочем, неофициально в некоторых храмах, причем не только в Москве, но, например, и на Украине, по крайней мере отрывки из апостольских чтений на литургии читаются по–русски, причем без каких–либо возражений со стороны епископов. Также при чтении Евангелия некоторые непонятные церковно–славянские слова и оборот заменяются русскими. Последнее, впрочем, предполагает в священнослужителе не только хорошее знание церковнославянского языка, но и русского синодального перевода, чтобы во время чтения наизусть производить точную замену. Никаких обид и нареканий это пока не вызывает.

Однако одновременно в «Московском церковном вестнике» (1991 г., № 6) помещена строгая отповедь всем дерзающим на такие нововведения. Автор статьи «Священные одежды литургического языка» совершенно справедливо указывает на то, что «всякая ересь порождается нарушением церковного равновесия между божественно неизменным и человечески изменяемым». В то же время совершенно непонятным остается, почему автор статьи возводит использование церковно–славянского языка в ранг «божественно неизменного»? Как тогда относиться к святому Стефану Пермскому, просветителю зырян? Он перевел и богослужение, и части Священного Писания на зырянский язык и благодаря этому привел многие тысячи зырян к Православию. Точно так же поступал святой Николай Японский, ставший основателем японской Православной Церкви: переводил священные тексты на японский. Наконец, просветители славян, святые равноапостольные Кирилл и Мефодий. Создание ими славянской азбуки и перевод богослужебных текстов и Евангелия на славянский язык сделали возможным для многих славянских народов принятие Православия. А ведь они могли бы насаждать греческий язык, тоже древний и красивый, — язык, на котором были .написаны Евангелия! Казалось бы, последнее обстоятельство должно было бы освятить греческий язык на все времена для всех народов. На эти вопросы ответов в упомянутой статье мы не найдем.

Разумеется, к данной проблеме следует подходить максимально деликатно и вдумчиво, но решать ее совершенно необходимо, если мы не хотим превратить нашу Православную Русскую Церковь в общество любителей древней словесности. Неплохо вспоминать также и третью заповедь: «Не сотвори себе кумира». В данном случае из языка.

События октября 1917 г. не только не позволили развиться всем этим замыслам, но даже привели к тому, что настроение большинства верующих и священнослужителей вернулось к вполне консервативной духовной ориентации середины XIX в. Так что в каком–то смысле сейчас предстоит начинать все сначала, то есть заново доказывать необходимость реформы внутри Церкви вообще и русификации богослужебного языка. Здесь, конечно, нет ничего удивительного, так как в условиях достаточно сильного, но не абсолютного внешнего давления отбор идет на сохранение консервативных тенденций, которым свойственно стремление не к христианскому перерождению жизни, а к средневековому варианту христианства. Для последнего характерны два направления религиозной жизни.