Чтение онлайн

Проповеди Христа были остро современны, были словом живого к живущим. Церковь же сегодня оставляет такое впечатление, что последующих без малого 2000 лет не было. Ложное ли это впечатление?

О. АЛЕКСАНДР: Если говорить о среде, в которой мы живем, то это впечатление не ложное. Бесспорно, люди, которые должны сейчас нести духовную истину, в большинстве своему призванию не отвечают. Так исторически сложилось. И помехи можно убрать только одним способом — самим проникнуть и добраться до этой сути. Когда так спрашивают христиане, члены Церкви, я им всегда отвечаю: Церковь — это не кто-то извне приходящий, не какая-то институция, которая вам что-то предлагает, иногда даже навязывает, а это вы сами. Она не снимает ни с кого ответственности — напротив, каждый из нас должен чувствовать себя частью Церкви, ее носителем, а не ждать, что кто-то нам преподнесет эти истины. Тем более что на протяжении веков было достаточно светлых умов, выдающихся людей, которые умели говорить совершенно актуально.

Например, в Польше Церковь совсем не выглядит так, как написано в этой записке. Почему? Что там, лучший епископат, священники? Нет, эти епископы и священники таковы не случайно, такова основная масса Церкви. Этот процесс развивался в недрах всего церковного общества в целом. Именно оно позволило совершиться такому резкому броску в социальных условиях, в общем, сходных с нашими. Люди не ждали, что им что-то дадут сверху, они сами вынесли на своем гребне достойных священников, епископов, богословов.

Бесспорно, сейчас возникла такая ситуация, что множество людей, молодых и менее молодых, которые ищут веры, и не просто веры субъективной, касающейся только внутреннего, сокровенного, а веры, которая реализуется вовне, которая выплескивается в нашу деятельность, причем повседневную, обыденную деятельность, — не находят ответа у внешних инстанций. Они приходят в храм, и, кроме некоторых эстетов, многие там смущаются, многие не чувствуют, что это тот язык и та форма, которые им соответствуют. Но причина здесь одна.

На протяжении последних десятилетий основную массу людей, которые формировали общецерковное сознание, составляли консерваторы, пожилые люди, люди, которые вовсе не стремились к тому, чего ищет автор этой записки. Не стремились к тому, чего очень многие ищут сейчас — нового языка. Отцы Церкви всегда были «модернистами». Апостол Павел был радикальнейшим модернистом — преобразователем. Почти каждый великий святой христианства был духовным революционером, совершившим определенный переворот.

Сейчас нам это трудно понять, так же, как трудно понять, насколько революционной, скажем, была поэма Пушкина «Руслан и Людмила». Как вы помните, эта вещь произвела скандал, когда ее читали в салонах Петербурга. То же самое происходило и в области духовной. Это было всегда новое, всегда свежее, всегда актуальное. Сейчас у нас просто особые ненормальные условия, и некоторые сваливают вину на атеистов, но я не хотел бы поступать так, потому что сам атеизм в значительной степени есть порождение недостоинства и несовершенства верующих.

«Я не могу верить чужим домыслам и речам о Боге», — говорится в записке. Да, конечно, нельзя этому верить, и никто никогда не верит, потому что вера — это есть твое особенное внутреннее открытие, которое потом уже ты подтверждаешь и которым делишься с другими. У нас слово «вера» часто понимается совершенно неправильно, как слепое доверие к чужим словам. Мне сказали, предположим, что где-то есть красивый дом. Я не проверял, но поверил. Это не имеет ничего общего с верой.

Вера есть промывание нашего существа. Подсознательно верят все. Подсознательно каждый из нас ощущает, что есть глубочайший смысл бытия. Наше существование и существование мира имеет с этим смыслом прямую связь. Разумно верующий человек — это тот, кто это ощущение выводит на уровень сознания. И мы знаем из собственной жизни и из художественной литературы, что когда у людей угасало в подсознании чувство связи со смыслом, они просто приходили к самоубийству. Потому что жизнь теряла для них всякое основание.

Следовательно, здесь должен быть некий скачок, внутренний скачок. Священное Писание Ветхого Завета называет этот скачок эмуна%. Эмуна переводится как «вера». Но смысл этого слова несколько иной, чем в обычном лексиконе. Оно означает полное доверие голосу Божию. Когда вы встречаетесь с человеком лицом к лицу и вдруг ощущаете к нему какое-то доверие, это может частично передать то направление воли, мысли, духа, которое содержится в слове эмуна.

Апостол Павел говорит, что Авраам стал отцом всех верующих [7] . Он поверил Богу, и это вменилось ему в праведность. Я подчеркиваю — он не «поверил в Бога», а «поверил Богу». Он не только понимал, что есть Высшее Бытие, но ощутил, что Ему можно довериться, довериться по-настоящему, как Благому. Надо сказать, что есть ведь иные варианты: человек может считать бытие враждебным обитанием, может считать, что он заброшен в этот мир, мир черный и пустой. А вера переворачивает наше зрение, и вдруг мы видим, что бытию можно довериться, как мы доверяемся течению волны.

Можно ли это доказать? Едва ли. Едва ли, потому что это очень глубоко скрытый процесс. Только большие поэты, только большие мастера слова умудрялись в какой-то весьма отдаленной степени этот скачок изобразить. Тем не менее даже у них это получалось слабо. Если мы возьмем величайших поэтов мира, мы увидим, что когда они писали о священном косвенно, как бы намеками — присутствие тайны ощущалось. Когда пытались писать «в лоб», называли, как мы говорим, вещи своими именами — талант покидал их, и даже у Пушкина получалось слабо.

Уже это одно показывает, насколько невыразимо, неизреченно и безмерно то, к чему мы приближаемся на своей лодке, когда мы ищем веры. Веры, то есть состояния безусловной открытости Высшему. Открытости, готовности, воли следовать в необходимом направлении. Все остальное становится уже вторичным. Тут есть вопрос об обрядах — это все второстепенно. Их не следует отбрасывать, но тем не менее мы обязательно должны отличать главное от второстепенного. В связи с этим возникает вот такой вопрос: а что, если этого чувства нет?

Свою главную проблему в духовном поиске я могу определить как отсутствие или исчезновение того, что можно назвать религиозной «гипнабельностью» [8] .

Я не расстаюсь с Библией. Евангелия знаю почти наизусть. Прочла немало апокрифической, богословской, духовно-просветительской литературы. Крещена, хожу в церковь, соблюдаю не все, но некоторые обряды.Общаюсь постоянно со многими верующими и с некоторыми духовными лицами. Но с болью душевной должна признаться, что все это не приближает меня к вере, скорее наоборот.

Первоначальный религиозный порыв, толкнувший меня в Церковь, постепенно гаснет, сменяясь холодным, анализирующим сознанием. Чем дальше, тем больше «в чужом пиру похмелье». Вместе с оскудением (или запрятыванием куда-то вглубь?) религиозного чувства все яснее проступает для меня, так сказать, «анатомия» религии — ее исторические, психологические, социальные корни…

Теперь Евангелие для меня прекраснейшая музыка, величайшая поэзия духа. Но чтобы быть верующей, этого мало — необходимо принять поэзию за реальность, метафору — за бытие, музыку — за естество. Необходимо поверить буквально. Но чтобы поверить буквально, приходится подавлять в себе всякую логику, всякую чувствительность к противоречиям; приходится запрещать себе задавать вопросы, отказываясь тем самым от величайшей из человеческих свобод — свободы мысли. Свобода же дана человеку, как учит религия, самим Богом. «Верую, ибо абсурдно»? Но не слишком ли многим абсурдам люди верят и без того? Мы каждый день видим и слышим, к чему это ведет.