Чтение онлайн

Не было бы у идеологов и вдохновителей проекта «Новороссия» никаких шансов, если бы сами люди, население России не были готовы к человеческой цене будущих побед «бывших трактористов и шахтеров Донбасса». Ведь всем этим бородаям и гиркиным, кто призывал жителей Донбасса брать штурмом государственные учреждения, кто обещал им, жителям Донбасса, что их, как крымчан, «приведут в Россию», было понятно, что они тем самым провоцируют гражданскую войну, что будет бойня, что много, очень много «добровольцев и отпускников» из России погибнет. Даже наше государственное телевидение рассказывало о тридцати наших добровольцах, погибших в автобусе, который ехал на помощь ополченцам, штурмующим аэропорт Донецка. Но поразительно, что о жертвах проекта «Новороссия» не вспоминают не только оставшиеся в живых бородаи и гиркины, любящие давать интервью в московских ресторанах, но и сама Россия. Никого у нас в России не интересует, сколько погибло наших мужиков в Донбассе, где они похоронены, о чем думают матери и отцы погибших, их дети и жены. Слава богу, что хоть десантников из Пскова, погибших в Донбассе, похоронили по-человечески, все же сохранили их имена на могилах. Но жизнь человеческая, русская жизнь, как ничего не стоила у нас, так ничего не стоит. Не стоит только потому, что мы связали свое величие с бесконечными территориями бывшей империи, которые мы до сих пор стремимся контролировать.

Я вообще не знаю, как у нас сочетается, с одной стороны – милитаризация сознания, сакрализация смерти, а, с другой стороны, – якобы возрождение русского православия. Патриарх Кирилл говорит, что у нас каждый день прибавляется 3 церкви. Во имя чего строится храм русской армии на Поклонной горе в Москве? Во имя сакрализации смерти, русской готовности геройски умереть, или для того, чтобы именем Бога осудить нашу русскую привычку сорить солдатами во время наших победоносных войн?

И происходит сегодня на наших глазах не только то, что предвидел Александр Солженицын, а именно возрождение гордости за «нашу великую державу», за то, что ее снова начинают все бояться, но и возрождение, вслед за милитаризацией сознания, культа смерти, сакрализации смерти. И не случайно для многих сегодня в России победа 9 мая является великой прежде всего потому, что мы заплатили за нее великую, страшную человеческую цену. Казалось бы, пройдя через великую, но одновременно страшную по своим потерям войну мы, русские, должны были бы оживить в своих душах инстинкт самосохранения, понять, что лучше нести в своих генах потребность развития, творчества, облагораживания жизни, чем, как мы говорим сегодня, нести в своих генах «готовность к подвигу», а попросту – готовность идти в бой и при этом умереть. О том, что нам, русским, пора перестать славить смерть, славить «готовность к подвигу», писали многие фронтовики-писатели, и прежде всего Виктор Астафьев. Он в своих письмах о войне писал, что на самом деле в готовности человека убивать другого ничего возвышенного нет, что война не столько место для подвига, сколько для самого противоестественного, для убийства человека человеком. И как быстро меняются русские времена! Если Виктор Астафьев не может нарадоваться на своего внука, который ему сказал, что «хочет быть комбайнером, а не военным, потому что не хочет никого убивать», то телеведущие, идеологи «крымнашевской» России не могут нарадоваться на то, что наши воспитатели одевают малышей в детских садах в красноармейскую форму и дают им в руки игрушечные автоматы. И не понятно, чему мы больше учим детей: или готовности защищать свою страну, или тому, что нет ничего страшного в том, что люди убивают друг друга.

Идеологи «крымнашевской» России никак не могут понять, что нельзя до бесконечности эксплуатировать в своих корыстных властных интересах «святое» – победу 9 мая, что если без устали нажимать на кнопку патриотизма, то душа может просто устать. И тогда сакральное, святое превратится в нечто надоедливое, внешнее. Они никак не могут понять, что на самом деле резервы души, резервы патриотических чувств не бесконечны. Даже от шествия каждый год с портретами героев Бессмертного полка люди могут устать, кстати, как на самом деле Россия устала от бесконечных военных парадов по случаю 9 мая. И здесь встает серьезный вопрос: почему и другие победители в войне 1941–1945 годов обходятся без ежегодных военных парадов? Ведь, к примеру, англичане, которые воевали с немцами с 1939 года, тоже заплатили большую человеческую цену за свою победу. Но у них нет никакой необходимости каждый год демонстрировать своим соотечественникам свое новое передовое оружие. Я только ставлю вопросы: почему мы своими бесконечными парадами так стали похожи на Северную Корею?

Победа 9 мая изначально несет в себе два во многом противоположных смысла. С одной стороны, это память о величайшем подвиге русского духа: одолели немцев, водрузили знамя над Рейхстагом вопреки всему – и страшным потерям 1941–1942 годов, вопреки недовольству солдат сталинской коллективизации, вопреки недовольству, породившему власовщину, вопреки безумию Сталина, уничтожившего командный состав армии накануне войны и т. д. Даже Сталин говорил, что любой другой народ, в отличие от русских, прогнал бы власть в Кремле за все ее ошибки и просчеты. Но, с другой стороны, день 9 мая – это напоминание о страшной беде, это напоминание о наших страшных миллионных потерях во время войны, это напоминание о горах трупов советских солдат, которыми устлана дорога на Берлин. День 9 мая в этом смысле – день боли, день памяти о гибели миллионов людей. Кстати, Валентин Распутин в полемике с Геннадием Зюгановым говорил о том, что на самом деле за победу в войне мы заплатили основой русского народа – русским крестьянином. И я думаю, что Сталин, который отменил в 1940-е военные парады, чувствовал, что для солдат, вернувшихся с войны, для родственников погибших 9 мая не столько память о победе, сколько память о страшной человеческой цене этой победы.

И здесь крайне важно равновесие: сочетать одновременно и гордость от победы русского духа в войне и ощущать скорбь от утраты Россией ее лучших сынов. Нельзя забывать о победе 9 мая как о победе русского духа, но есть что-то аморальное в нашем нынешнем забвении человеческой цены победы. И вполне понятно, что, когда были живы участники войны, память о ее жертвах, иногда просто бессмысленных, была сильна в народе. И не было ничего сакрального, святого, как сейчас, в бездумных советских потерях во время войны и для тех, кто, как Виктор Астафьев, вернулся живым с войны, и для нас, детей войны, у которых, как у меня, человеческое сознание родилось от гула взрывающихся рядом бомб. Не было у нас, детей войны, никакого восторга души от вечной угрозы войны с США. И поэтому нынешний «гламур 9 мая», все это «патриотическое фанфаронство» вызывает у меня глубинный душевный протест. У моего поколения память о войне – это и память о безногих инвалидах войны, которые на тележках с колесиками от подшипников взбираются в трамвай и ездят по вагону, прося милостыню. Это солдатское сопереживание бесконечных жертв войны как раз и выразил Александр Солженицын в своей статье «Как нам обустроить Россию»: «Не гордиться нам и советско-германской войной, на которой мы уложили за 30 миллионов, вдесятеро гуще, чем враг, и только утвердили над собою деспотию». Меня в детстве окружали просоветские фронтовики, друзья моего дяди-инвалида, которые, в отличие от А. Солженицына, всерьез ожидали победы французских коммунистов. Но даже они никогда ни одного доброго слова не сказали о «сюртуке Сталина» и все время вспоминали, как их, одесситов, призванных в армию в апреле 1944 года, необученных бросали в бой под румынскими Ясами. Понятно, что никакого восторга война в душах этих фронтовиков не вызывала.

Я, будучи в армии, реально соприкасался если не с войной, то с возможностью войны. Я, наверное, один из немногих, кто жив и помнит о настроении тех, кто буквально ощущал приближение ядерной войны между СССР и США. Я был руководителем отделения радиоперехвата 108 полка ОСНАЗ в страшную ночь Карибского кризиса 1962 года и вместе со своими подчиненными наблюдал, вернее, слышал, как Б-52 с атомными боеголовками двигались по Средиземному морю в сторону СССР, в сторону Черного моря, ожидая тот «sky king», ту шифровку, в которой будет дана команда выпускать ракеты. И как только Б-52 изменили свой обычный маршрут, и вместо того, чтобы после авиабазы в Ливии, после Уилса двигаться назад через Сарагосу домой, обычно говорливые пилоты-американцы замолчали. Замолчали и мы, ожидая худшего. Замолчали и дежурные офицеры штаба полка, спустившиеся к нам в зал радиоперехвата. И, видит бог, ни у кого из нас, советских военных начала 1960-х, ни, как мы чувствовали, у пилотов Б-52 не было радости и восторга, что все мы оказались на пороге войны. Предсказания Апокалипсиса в те трагические дни 1962 года были близки к осуществлению, но никакого религиозного восторга наших душах не было. Никто из нас не думал, кто ближе к раю – или американские пилоты Б-52, или мы, советские солдаты. И, видит бог, сколько было радости в наших душах, когда Б-52, долетев до турецкого Инжирлика, начали возвращаться к себе домой, в Майами, запросив, как обычно, заправку над испанской Сарагосой. И пилоты Б-52 повеселели и начали снова, как всегда, между собой болтать. Тогда, в начале 1960-х, «лишь бы не было войны» было характерно не только для гражданского населения, но и для нас, солдат, для наших офицеров, как правило, выпускников МГИМО.

Нельзя не видеть, что чем больше, дальше во времени русский народ уже в постсоветское время уходил от войны, тем меньше в нашем сознании становилась ценность человеческой жизни. Ценность своей жизни конечно росла, эгоизма с каждым годом становилось все больше. Но ценность жизни других падала. «Если в конце 1980-х – начале 1990-х огромные цифры погибших, как военных, так и гражданского населения, неподдающиеся воображению и осмыслению (официально 27 миллионов, некоторые историки говорят о более чем 40 миллионах) общественное мнение связывало с неподготовленностью к войне, репрессиями среди командования Красной армии, с тем, что жизнь солдат в глазах генералов мало что стоило… то теперь обезличенные, обесчеловеченные цифры потерь придают как бы особый сакральный смысл цене победы в войне, возвышая принесенные народом жертвы». Теперь получается, как считает Лев Гудков, которого я цитировал, чем больше потерь, тем более велика, значима для истории нации эта победа 9 мая. И сегодня, когда возможности самоуничтожения всего живого в десятки раз выше, чем в начале 1960-х, во времена Карибского кризиса, тема войны, ожидания ядерной катастрофы стала даже не повесткой дня, а главным инструментом политики нынешней России. О войне, о неизбежности войны говорит не только зараженный агрессией и ненавистью к Западу таксист, но и часто президент России, хозяин всех наших русских жизней. Теперь от его отношения к войне и возможности войны зависят все наши русские жизни. Ведь что не понимают борцы с Западом и борцы с либеральными ценностями. В силу наших «преимуществ перед Западом», в силу того что у нас, как считает Владислав Сурков, разделение властей – всего лишь сюртук для праздника, наш лидер имеет возможность, никого не спрашивая, нажать на кнопку ядерной войны. Слава богу, до сих пор Путин по своей воле «брал на себя ответственность» только за локальные войны, за операции «интеллигентных человечков» в зеленой форме, за помощь «бывшим трактористам и шахтерам Донбасса», за операцию по спасению власти Асада в Сирии. Но есть ли гарантия, что Путин устоит перед соблазном более жестокой, более суровой войны?

Конец ознакомительного фрагмента.