Чтение онлайн

— Вам повезло, сегодня прекрасный день, — добавила она, прежде чем уйти.

Сюзанна встала и посмотрела в окно. Над дымоходами и крышами домов простиралось июньское небо, темно-синее, без тени облаков. Легкий ветерок доносил теплый утренний воздух. Новый день предвещал жаркое лето. Ходили слухи о скорой высадке союзников в Па-де-Кале. Война наверняка вот-вот закончится. Оставались считаные дни. Сюзанна внезапно вынырнула из своих грез, заметив припаркованный у отеля грузовик жандармерии. Как давно он там стоит? Зачем он здесь? Ее первым побуждением было собрать в маленькую сумочку самое ценное — деньги и документы. Но потом она передумала. Прежде всего надо было предупредить Перски.

Вторник, 6 июня 1944 года. В то утро на рассвете сто пятьдесят тысяч американских солдат высадились на пляжи Нормандии под огнем минометов, пушек и пулеметов. Союзные войска вели ожесточенную борьбу с целью прорвать мощные оборонительные сооружения Атлантического вала. В это же время в семистах километрах оттуда мирной жизни Сюзанны и ее спутников пришел конец. Жандармы из Родеза прибыли в отель «Модерн», чтобы арестовать Сюзанну д’Арамон, Жака и Ирен Перски, Исаака и Розу Леб. Судя по всему, причиной этого стал чей-то донос. Пятерых заключенных перевезли в Тулузу, а затем поездом отправили в Дранси, куда они прибыли, согласно лагерному журналу досмотров, 25 июня 1944 года. Через пять дней, 30 июня, Перски и Леб были отправлены в Освенцим в конвое № 76 — предпоследнем большом конвое с депортированными. Сразу по прибытии они были убиты. Сюзанна же пропала из виду. Она не фигурирует в списках депортированных, ни в составе конвоя № 76, ни в последующих конвоях. Должно быть, через несколько дней после прибытия в Дранси она была освобождена по решению немецких властей. В отличие от кузины меры по ее освобождению были приняты заранее. 7 июня 1944 года, на следующий день после облавы в отеле «Модерн», телеграфная станция Виши получила депешу с сообщением об «аресте жены графа Бертрана д’Арамона, депутата парламента и члена городского совета». Видимо, эта новость была сочтена особенно важной, поскольку ее официально передали в правительственные информационные службы.

Не всем знакомым Сюзанны посчастливилось избежать смерти. Элизабет Каэн д’Анвер, бывшая графиня Форсвиль, уже более пятидесяти лет как обратилась в католичество. Белокурая девочка с картин Ренуара теперь превратилась в немощную старуху. 26 января 1944 года она была арестована в департаменте Сарта, где укрывалась в семье своих бывших слуг, и доставлена в Дранси. Первоначально считавшаяся нетранспортабельной из-за своих недугов, она в конечном итоге попала в конвой № 70 и умерла в поезде, направлявшемся в Освенцим. Также в последние дни января 1944 года в своей парижской квартире на улице Галилея на глазах у беспомощного мужа была арестована маркиза де Крюссоль д’Юзес, в девичестве Генриетта Мендельсон. Из Дранси эта девушка, лишь недавно вышедшая замуж, была депортирована в Освенцим и, как и большинство пассажиров конвоя № 6, убита по прибытии. Элизабет Пеллетье де Шамбур, которая родилась католичкой и обратилась в иудаизм ради брака с бароном Филиппом де Ротшильдом, арестовали в начале лета 1944 года. Она пришла на показ мод Скиапарелли на Вандомской площади, но встала и пересела на другое место, когда появилась мадам Абец, жена немецкого посла. Союзники уже стояли у ворот Парижа, но время для бравады еще не пришло. Она была схвачена у себя дома и депортирована в Равенсбрюк, где ее казнили в марте 1945 года, всего за несколько недель до освобождения лагеря. Что касается Беатрисы де Камондо, то работа в медицинской части лагеря Дранси спасла ее лишь на короткое время. Она была отправлена в Освенцим в марте 1944 года и умерла от истощения в начале января 1945 года, за несколько дней до того, как немцы принудительно эвакуировали лагерь.

Париж, 23 августа 1944 года. Особняк Шасслу-Лоба погрузился во тьму. Мария-Луиза, ее муж и двое слуг спрятались за закрытыми ставнями дома, забаррикадировавшись в том, что осталось от их уверенности. Снаружи была пустынная, покрытая пылью и мусором эспланада Инвалидов. Обманчивое затишье в разгар последней битвы. Уличные бои продолжались уже три дня. Повсюду стояли баррикады. Для их сооружения использовалось все, что только можно: срубленные деревья, крышки люков, матрасы, разбитые грузовики. Эти импровизированные заграждения укреплялись булыжниками и мешками с песком с позиций ПВО. Накануне столкновения стали интенсивнее. Разгорелась война на крышах. Всего в нескольких десятках метров от дома Шасслу-Лоба на крышах зданий расположились вооруженные люди. Под пулеметным огнем эти неуловимые силуэты перебегали с одного балкона на другой. Вдали, в зное угасающего лета, раздавались приглушенные взрывы гранат. Семья Шасслу-Лоба жила в ритме выстрелов, отключений электричества и воздушных тревог. По ночам, услышав рев бомбардировщиков люфтваффе, жители особняка укрывались в подвале. Марии-Луизе практически не удавалось заснуть. Днем маркиз велел не подходить к окнам, чтобы не пострадать от шальных пуль. Все ценное имущество отодвинули подальше от проемов. Сам Луи расположился на верхнем этаже, наблюдая за театром военных действий через узкие щелочки в ставнях. В то утро, около десяти часов, раздался грохот взрыва. Над деревьями на эспланаде появились клубы дыма. Из стеклянного купола на правом берегу Сены поднималось густое серо-белое облако. Забыв о правилах безопасности, которые он сам же установил, Луи позвал жену. Мария-Луиза сидела в кресле в углу комнаты, потерянно глядя по сторонам и изредка обмахиваясь кружевным веером. Она медленно поднялась со своего места, подошла к окну и взяла бинокль, который муж одолжил у нее для наблюдения за зрелищем.

— Это Большой дворец, — сказал он. — Он весь в огне.

— Все пропало. — Мария-Луиза обессиленно опустила перламутровый бинокль.

На протяжении последних дней, или даже недель, маркиза де Шасслу-Лоба была лишь тенью себя прежней. Она перестала понимать происходящее. До этого момента она безоговорочно поддерживала маршала. Четыре года назад, когда Франция потерпела жалкое, унизительное поражение, Мария-Луиза поверила, что заслуженный герой Вердена сможет поднять страну с колен. Она знала маршала как человека чести, целиком и полностью преданного служению своей стране, понимающего и чувствующего свой народ — ведь он вышел из него, из самых корней. Она была убеждена, что его решение подписать перемирие с Германией ограничило масштабы катастрофы. Конечно, в целом она не одобряла политику вишистского правительства. Ее смущало, что режим, движимый местью и желанием переложить ответственность за поражение в войне, назначал виновными случайных жертв, делая из них козлов отпущения. Решения, принятые в отношении евреев, глубоко потрясли ее. Но пусть эти позорные законы и были французскими, появились они только во время немецкой оккупации. А значит, эти меры были приняты насильно, и вины маршала в них нет. Она могла бы подтвердить, что он ничего не имеет против евреев. Более двадцати лет она принимала его вместе с супругой в своем доме. Она никогда не слышала из его уст ни одного двусмысленного слова, ни малейшего сомнительного намека. В интимной обстановке этих почти семейных встреч она смогла составить верное суждение о характере этого человека.

В гостиной на буфете стоял массивный радиоприемник из красного дерева, из которого доносились треск и шипение. «Национальное радио» и «Радио Париж» — единственные радиостанции, разрешенные оккупационными войсками, — прекратили свое вещание. Маркиз с опаской переключился на подстрекательские волны «Радио Лондон», Би-би-си, каналов повстанцев. Патриоты, милиция, партизаны, франтирёры, террористы — эти слова и их значения путались в голове Марии-Луизы. Они звучали как далекое эхо. Она не понимала их. Она уже не могла отстраниться от происходящего и не знала, следует ли радоваться продвижению англичан и американцев или сожалеть о крахе правительства. Она надеялась на уход оккупационных войск, но боялась, что все обернется плохо. Страх перед гражданской войной рос по мере того, как поражение гитлеровской Новой Европы становилось все более вероятным. А если Париж сгорит? Выберутся ли они живыми из-под его обломков? Она потеряла ориентиры, а вместе с ними и уверенность в чем бы то ни было. Вдалеке звонили городские колокола, возвещая конец четырехлетней ночи. Она ощущала огромное чувство утраты. У нее не осталось сил сопротивляться непрекращающемуся натиску противоречивых идеалов, терзавших ее сознание. Она перестала пытаться понять. Понимать было нечего. Последние несколько дней она бродила из одной комнаты дома в другую, словно привидение. Она прокручивала в голове свою собственную историю, копалась в прошлом, пытаясь в последний раз воскресить в памяти те свои черты, которыми дорожила. Образ женщины, которая выдержала все бури и осталась верна своему выбору, чего бы ей это ни стоило. Она уже было смирилась с миром иллюзий, который сама себе создала. Продолжала следовать своим привычкам. Однако она понимала, что ветер переменился. Тот самый «дурной ветер», о котором говорил маршал. Она постепенно начала осознавать всю неоднозначность и двусмысленность своего положения. Почетная арийка — одно это название вызывает содрогание. В прессе так иронично говорили о людях, получивших от оккупационных властей разрешение на безопасное передвижение. Теперь она с ужасом понимала, что этот документ может ее скомпрометировать. Ее могут уличить в неблагонадежности, ее дружеские связи и поступки будут рассматриваться под микроскопом как улики против нее. Ее могут заподозрить в дружбе с немцами или обвинить в том, что она не презирала форму, которую они носили, доктрину, которую они провозглашали, что она наделяла их чувствами, которые делали их с ней похожими. В отличие от тех, кто остался верен идеалу свободы, ее причислят к лагерю предателей, безропотно принявших изменнический режим Виши. Это было настолько несправедливо, что ей хотелось рыдать от ярости.

На большом буфете прозвонили старинные часы в стиле рококо — прошло еще полчаса. Мария-Луиза вышла, оставив мужа на его наблюдательном посту. Она прошла в свою комнату, оклеенную сиреневыми обоями, в которой витал аромат фиалок. Мария-Луиза не знала, выберется ли живой из этой катастрофы, но ей хотелось в последний раз выразить свою дружбу женщине, которая помогала ей и защищала ее. Анни была ее верным другом, ее компасом, надежным якорем. Мария-Луиза хотела отблагодарить жену маршала за все, что та сделала для нее и ее семьи. Опереться на нее — возможно, в последний раз. Сев перед секретером, она достала из ящика бумагу и начала писать: «Дорогая Нини» — их отношения теперь оправдывали такую фамильярность. Очевидно, воодушевленная неким волнением перед лицом неизвестности, она вложила в это письмо всю благодарность и привязанность, на которую только была способна. Закончив письмо, она передала его слуге со словами:

— Вот, возьмите, это срочно, я хочу, чтобы его отправили сейчас же.

В перерыве между двумя атаками тот добежал до Университетской улицы и сунул письмо в почтовый ящик.

Это письмо, адресованное «мадам Петен, отель „Мажестик“, улица Пети, дом 6, Виши», так и не дошло до адресата. 17 августа, в ответ на призыв движения Сопротивления к всеобщей забастовке, почтовые служащие прекратили работу, что парализовало транспортировку и доставку почты. Утром 20 августа жена маршала навсегда покинула свой номер в отеле «Мажестик». Опасаясь, что город Виши будет окружен силами Сопротивления, правительство рейха распорядилось перевести маршала в Бельфор. На некоторое время Петены и их окружение разместились в замке Морвилар. 7 сентября замок и официальные здания Бельфора, куда отступили приверженцы Французского государства, опустели. Правительственный аппарат, ополченцы и члены их семей покинули это место. Маршал с супругой выехали в составе длинной колонны автомобилей, которая, достигнув Мюлуза, повернула к швейцарской границе, пересекла Рейн в Сен-Луи и по правому берегу реки направилась во Фрайбург-им-Брайсгау. Из Фрайбурга они выехали в Зигмаринген, куда прибыли 8 сентября. Маршал с супругой, доктор Менетрель и их слуги поселились на седьмом этаже замка князей Гогенцоллернов, где им предстояло пережить тягостное затворничество. После четырех лет покорного подчинения маршал теперь считал себя пленником немцев, которых ему отныне полагалось ненавидеть. Запершись в своих апартаментах, он отказывался от любых контактов с Лавалем и вишистскими сановниками. В этой мрачной атмосфере кучка упрямцев продолжала рвать друг друга на части. Марионеточное правительство в изгнании в последний раз разыгрывало комедию власти.

«Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод, что, хотя она и была еврейкой, тот факт, что немцы выпустили ее из центра интернирования в Туреле и разрешили ей не носить еврейскую звезду, делает маркизу неблагонадежной с точки зрения национальной безопасности. Судя по всему, она пользовалась высоким уровнем покровительства в немецких и коллаборационистских кругах. Можно предположить, что она предоставила этим людям доказательства своей привязанности или дружбы», — говорится в следственной записке Службы общей информации Префектуры полиции от июня 1945 года. Этот интересный документ дает представление о том, как Мария-Луиза де Шасслу-Лоба воспринималась новыми властями после окончания войны. Разумеется, эти утверждения следует рассматривать в контексте чисток, проводившихся после освобождения Франции от нацистов, и к ним следует относиться с большой осторожностью, учитывая общий характер заявлений и отсутствие подтверждающих их доказательств. В прилагаемых документах содержатся серьезные обвинения, в которых прямо говорится, что «в своем окружении семья Шасслу-Лоба считается склонной к оппортунизму, симпатизирующей гитлеровскому и вишистскому режиму». В то же время никаких весомых доказательств этого не представлено. В качестве единственного свидетельства приводится письмо, направленное в 1941 году мэру города Гувье маркизом де Шасслу-Лоба по поводу объявления его жены еврейкой. В предполагаемой выдержке из этого письма говорится об участии маркизы в Международной охотничьей выставке в Берлине «в соответствии с официальным распоряжением маршала Петена». В сопроводительной записке к этому письму добавлено: «Далее следуют различные рассуждения и лестные отзывы о маршале Геринге». В то же время о Марии-Луизе Штерн говорится, что со стороны французского Красного Креста «никаких неблагоприятных сведений о ней не поступало». Сведения о семье Шасслу-Лоба, хранящиеся в архиве канцелярии префекта полиции, «не содержат ничего существенного».

Париж, 27 августа 1944 года. В городе было шумно. Сюзанна шла по улице Вавилона в сторону Дворца инвалидов. Издалека доносились приветственные крики и фанфары. Из окон свисали трехцветные флаги и венки из бумажных цветов. Слишком много звуков, слишком много радости, слишком много солнечного света. Ей не терпелось уйти, остаться одной, подальше от ликующих людей, размахивающих флагами и радующихся жизни. Двумя днями ранее, выйдя вместе со всеми поприветствовать американские танки на бульварах, она столкнулась с неприятной сценой. На перекрестке на улице Севр разъяренная толпа набросилась на двух женщин. В припадке ненависти жаждущие мести горожане погнались за ними, поймали, повалили на землю. Жертв таскали за волосы, рвали на них платья. Заплеванные, они были избиты чудовищными, бесчувственными кулаками. На их обнаженных грудях смолой нарисовали свастики. Так, в полуголом виде, их повели на судилище. Сюзанна не осмелилась туда подойти. Отвернувшись, она поспешила домой. Кто бы мог выстоять против такой толпы? По дороге домой она наткнулась на продавщицу из бакалейной лавки с искаженным от ужаса лицом. Та рассказала ей о страшной сцене, свидетелем которой оказалась, — на углу бульвара Распай толпа до смерти забила камнями мужчину. Сюзанну переполняло негодование: и они еще смеют называть это «Освобождением»? На следующий день настанет очередь ей и Бертрану быть обвиненными. Пришло время сводить счеты. Для тех, кого заклеймили как предателей, коллаборационистов, спекулянтов на черном рынке, наступил час расплаты.

Дойдя до бульвара, Сюзанна увидела танцующих посреди площади мужчин и женщин. Под все еще жарким послеполуденным солнцем парижане праздновали победу. На этой импровизированной танцплощадке гражданские вперемешку с военными двигались в ритме свинга. Праздник только начинался. Сюзанна не позволила ослепить себя этой внешней легкости, этой иллюзии примирившейся с собой Франции-победительницы. На фоне всеобщего ликования началась охота на людей. Освобождение одних требовало преследования других. Накануне, во время ужина, в их столовую ворвались вооруженные люди. Им нужен был граф д’Арамон. Они не предъявили никаких документов или судебных предписаний. Они просто угрожали пистолетом. Кто позволил им войти? Был отдан приказ не открывать дверь ни под каким предлогом. Сюзанна быстро все поняла, когда в тени прихожей на них указала кухарка Сесиль.