Чтение онлайн

а дубу верить можно.

Кукушка и влюбленные

Нежно-виновато

Вдоль лесного склона

Шли, как по канату,

Двое обрученных.

Поступью дрожащей

Двигались в потемках,

А кукушка в чаще

Куковала громко.

«Сосчитай нам годы!

Сколько мне отпустишь?»

Ясь спросил – и гордо

Крикнула кукушка.

«Смилуйся! Потише!

Для чего мне столько?

Сосчитай Марише!»

А кукушка смолкла.

Ухнул ворон где-то,

Солнце в тучах скрылось —

Не прожить и лета

Молодой Марысе.

Скорлупу уронит

Белка ей под ноги,

А на росном склоне

Встретятся дороги.

Перед нею остов

Вьется розы дикой,

И слышны с погоста

Колокола крики.

Звонница

как дерево, смолиста,

встревожена, зловеща —

грибов и старых листьев

в ней запах горче, резче

густой столетней кроной

покой небес нарушит

и вниз взглянет со склона,

подобно старой груше

как та, сгнивая кроной,

стволом зарывшись в землю,

вслед облакам последним

плодом кивает – звоном

Горный чертополох

Чертополох на взгорье – рыцарская роза,

что охватила землю серебристым телом,

лучами вникнув,

низвергнув оземь

шальные вихри —

прообраз солнца,

медаль за смелость.

Полуденное море

Проклятьем виснет

над морем полдень,

сомлели волны,

лег жар на пристань —

глядишь, разбудит

подводных чудищ…

У Моря Польши

У моря Польши —

колосья хлеба,

пшеницы волны —

морские гребни.

Русалки стали

снопами в поле,

плывут – и маки

цветут на доле.

Разбитое гнездо

Взгляни-ка – гнездо разбито…

Из веток петля и ниток,

скорлупка и лист зеленый

сплелись, друг на друга глядя,

а рядом – волос сплетенных

твоих и моих две пряди.

Париж

Морской соленый ветер, шагая по-матросски,

пронесся по бульварам в шальном, нестройном танце,

на взгляды и улыбки нанес весны наброски —

смеются мусульмане, мулаты и китайцы.

Над сумрачным Парижем кроваво-алый вечер

фиалками усыпан и дышит пармским летом;

и дым машин ревущих

становится все резче,

глотая лица юных бесстрашных мидинеток.

Вновь со свинцовым сердцем по набережной Сены

гуляя, в старой лавке найду любовный сонник,

где встретится немало

забытых снов значений,

и крик весны внезапный во влажной тьме утонет…

На теплом тротуаре у столиков кофейни,

как рой мышей летучих, сойдясь во тьму густую,

сливаются студентов

разрозненные тени…

А бабочки ночные в мехах снуют вслепую…

Вдруг с улицы, скрепленной бриллиантовою брошью,

какой-то стон печальный – Paris-Soir! [10] – раздастся,

потерянною птицей

вновь закричит истошно —

и я заплачу тоже…

Как на душе ненастно…

На площади Согласья в периметре нирваны

огней вечерних сонмы пылают златом стылым,

и, будто чуждый ангел, везет шофер случайный

меня сквозь то, что будет,

что есть – и то, что было.

Утопленник зловеще ночной фокстрот танцует,

качаясь монотонно на Сены липкой глади;

химеры Notre-Dame взывают «Аллилуйя!»,

своим жандармским оком

на город строго глядя.

И каменными ртами завоют – то на месяц,

то на фонарный отсвет – то розовый, то синий,

косясь порою глазом на то глухое место,

где стал парижский призрак —

тень вдовья гильотины.

Нелепые, глухие, беспамятные толпы

толкутся в муравьином

немом и страшном визге,

а зависти и лести – на небе в цвете желтом —

до самых звезд взмывают отравленные брызги.

Холодный камень Сены на метрополитене

между водой и нами —

судьба в ночном дозоре…

Всю ночь над сводом дева, подобная сирене,

качаясь над волнами, теченью Сены вторит.

Линялый завсегдатай парижских тротуаров

вдруг на меня косится слащавым рыбьим оком,

и в тот же миг испанец с походкой, полной жара,

исчезнет в переулке

случайном и далеком.

Рычит автобус… Улиц струящиеся нити

наполнены обманом… Подружитесь с полипом?

Со спрутом? С осьминогом?

Ах, нет? Тогда бегите

по пастбищам французским – домой, к зеленым липам!

Плыви туда, где заводь, к покойной, ясной сини,

ты, маленькая рыбка среди акульей стаи,

где тысячи танцовщиц,

сложенных, как богини,

твое топтали сердце, балуясь и играя.

В Aubert Palace, Gaumont, Paramount и Cameo [11]

целуются – и только.

Кто это мог предвидеть?

Оркестр играет громко – как белая камея,

мой одинокий профиль нелеп и столь обыден.