Чтение онлайн

Николай проворно зарядил обоймой винтовку, сунул в карман шинели две пачки патронов и перед тем, как скрыться в траншее, ведущей на передовую, махнул догонявшим его товарищам, чтобы они не отставали.

В том месте, где ход сообщения соединялся с траншеей переднего края, Николай остановился, пропуская вперед товарищей, - одних направо, других налево.

– Вооружайтесь за счет раненых и убитых и действуйте по обстановке! наставлял он их властно и непререкаемо.

Когда последний боец - им оказался Коровин - скрылся за изгибом траншеи, Николай побежал следом за ним и, пригнувшись, вошел в первый же дзот. В тесном блиндаже удушливо-дымно: ручной пулемет стрелял длинными очередями, а легкий утренний ветерок дул прямо в амбразуру

– Эй, друг, чем тебе помочь?
– обратился Николай, улучив удобный момент.

– Диски!
– прокричал пулеметчик, не оборачиваясь.
– Заряжай диски!

Николай довольно ловко и быстро набил патронами два диска и, кладя их на площадку возле треноги пулемета, заглянул в амбразуру.

Перед дзотом простиралась не очень широкая, метров в четыреста, впадина с удручающе жалкими остатками леса, искромсанного снарядами и минами. По ту сторону впадины - полукруг возвышения, тоже с искалеченными соснами и елями. По всему возвышению, то там то здесь, рвались снаряды и мины, и Николай догадался: передовая финнов, по которой бьет наша артиллерия. На всем видимом пространстве - ни живой души, а между тем пулеметчик, вставив диск, разрядил его чуть ли не за единый выдох.

– Ты по какой цели-то бьешь?

Пулеметчик - им оказался чернобровый парень лет двадцати пяти - окинул Николая раздраженным взглядом:

– Твое дело заряжать диски, и не задавать глупые вопросы!

– Глупый тот, кто бесполезно расходует боеприпасы!
– огрызнулся Николай.

Пулеметчик, не ожидавший отпора, пошел на попятную:

– Тоже мне - рачительный хозяин... Да если бы на войне каждая пуля находила себе цель - всех гитлеров и прочих геббельсов уже давно бы не было на свете!

Бой постепенно затихал: реже рвались снаряды и мины, вялой становилась ружейно-пулеметная перестрелка.

– Ты откуда взялся-то?
– спросил пулеметчик, рукавом шинели устало вытирая высокий лоб.
– С пополнением прибыл? Но, гляжу, стреляный воробей. Много воевал?

– Пока еще не довелось.

– А я, елки-палки, уже второй месяц в этом пекле варюсь...

– Почему один у пулемета?

– Моего второго номера, Костю Осташкова, - вздохнул пулеметчик, - три дня назад кокнуло - и мама выговорить не успел. К родничку за водой пошел и не вернулся - мина накрыла... Тебе за какие же темные делишки штрафную-то пришпандорили?

– А тебе?

– Из госпитальной аптечки неудачно слямзил во такой вот ящичек сульфидина. Вернее, слямзил-то я его шито-крыто, да потом, когда сбывал этот бесценный товарец, попался на крючок... Чуть не шлепнули... Теперь-то я, понятно, жалею, и очень...

По траншее пронесли раненого.

– Еще один перестал быть штрафником, - сказал он задумчиво, скручивая цигарку.
– Огонек есть? Давай подымим.

– С удовольствием бы, да только мне некогда.

– Куда спешишь-то?

– К командиру роты, за назначением.

– Просись вторым номером к Кузнецову, ко мне, значит. Мы с тобой дадим финнам жару!..

– Вообще-то я не против, только, честно говоря, мне и самому хочется быть первым номером.

– Жаль.

За изгибом траншеи, ведущей в тыл роты, Николай нагнал Коровина. Вместе с бойцом со шрамом на подбородке тот нес на носилках раненого солдата.

– Кого это вы?
– спросил Николай, из-за спины товарища пытаясь разглядеть пострадавшего.

– Да Пилипчука же!
– сердито ответил Коровин, не оборачиваясь. Остановись, Якушкин, малость передохнем.

Он осторожно опустил носилки на устланное еловыми ветками мочажинистое дно траншеи и, устало разгибаясь, пояснил:

– Бедняга был рядом с Коломийцевым. В того прямое попадание снаряда, а этого осколком в грудь. Тоже, считай, не жилец... Так-то вот, Косаренко! заключил Коровин с явным упреком.

Николай с состраданием смотрел на угасающего товарища, на губах которого пенилась, стекая, розовая сукровица, и думал: "Он был бы жив, если бы я его не увлек. И главное - без пользы погиб человек..." .

Потом, уже держась за рукоятки носилок, оправдывал себя: после свершившегося факта всегда легко найти виновника. Особенно тут, на войне. А что касается пользы... Кто же заранее мог знать, чем обернутся дела? А если бы пошел в атаку?..

Когда команда пополнения, уменьшившаяся на двоих, собралась, Николай привел ее на командный пункт роты. Он хотел было по-уставному доложить вышедшему из землянки командиру роты, но капитан перебил его:

– Знаю, товарищ Косаренко, все знаю! За находчивость и умелые действия объявляю благодарность! И назначаю командиром отделения.
– Он помолчал. Надеюсь, товарищ Косаренко, ты и впредь станешь действовать так же инициативно и смело!

– Буду стараться, товарищ капитан!

Командир роты распустил строй и, улыбаясь, сказал такое, отчего у Николая все похолодело:

– А ведь я вспомнил, откуда мне твое лицо знакомо!.. Приглядись к моей физиономии, может, и она тебе что-нибудь напомнит?.. Не узнаешь? Склеротик несчастный, да мы же с тобой однокашники по Рязанскому пехотному. Только в разных ротах постигали премудрости военного искусства...

– Что вы, товарищ капитан!
– запротестовал Николай, не отворачиваясь от улыбающегося взгляда капитана.
– Вы меня с кем-то путаете...

– Может быть, может быть... Значит, на этот раз меня зрительная память подвела. Она у меня, не хвалясь скажу, особенная: два часа покручусь с человеком, и уж потом долго его не забуду... А вот с фамилиями, наоборот они у меня быстро улетучиваются... Что ж, иди принимай свое отделение...

15

Штрафная рота занимала оборону на стыке, двух стрелковых дивизий, примыкая своим правым флангом к сопке, а левым - к обширному труднодоступному болоту. Фронт в этих краях был давно и прочно устоявшимся, обе стороны возвели долговременные оборонительные сооружения: дзоты и блиндажи с многокатными перекрытиями и соединениями между собой глубокими траншеями, а на "ничейной" земле, разделяющей воюющие стороны, создали хитроумные минные заграждения. Все видимое с обеих сторон - каждый валун, каждое дерево и каждая тропка, - все давным-давно было пристреляно и постоянно держалось на прицеле. А это значило: чуть высунулся из укрытия, попал в поле зрения вражеских наблюдателей, словом, допустил ненароком хоть самую малую оплошность - расплачивайся кровью, а то и самой жизнью...

В этот суровый фронтовой быт, требующий напряжения всех сил, и физических и духовных, Николай довольно быстро влился и не очень тяготился его лишениями и неудобствами. Сложны и трудны были его отношения с новыми товарищами. И не только потому, что этих товарищей никак нельзя было назвать ангелами, к которым бы тянулась душа, - оберегая свою страшную тайну, Николай общительный по натуре, принуждал себя быть замкнутым, нелюдимым. Поэтому среди окружавших его людей он был и чувствовал себя отшельником, а это было для него самой ужасной моральной пыткой.