Под голубой луной
Шрифт:
Разбуженный Наполеон покинул свое место под лестницей и, громко урча, принялся тереться об ее ноги. Но чуть только она собралась его погладить, наглый кот укусил протянутую руку и гордо удалился, распушив бело-рыжий хвост. Даже кот, и тот не любит ее! Эта нелепая мысль привела Джессалин в чувство, и, в последний раз всхлипнув, она поднялась на ноги.
Бекка заботливо оставила на перилах зажженную свечу. Подхватив ее, Джессалин направилась в спальню. По дороге она заглянула к бабушке. Старая леди лежала на спине, вытянув руки поверх одеяла. Ее неподвижность испугала Джессалин, и она подошла к кровати и поднесла руку к бледным губам старухи, почувствовала на своих пальцах легкое, теплое дыхание и вздохнула с облегчением. В последнее время, страдая от сильных ревматических болей, бабушка принимала слишком много настойки опия и поэтому спала, как убитая. Как убитая. Ледяная рука страха снова сжала сердце Джессалин. Точно такой же страх она испытала накануне в Ньюмаркете. Страх потерять близкого человека. Страх одиночества. Она не мыслила жизни без бабушки. Не могла себе представить, что будет, когда она останется одна.
В своей спальне Джессалин не спешила переодеваться ко сну. Она влезла на стул и из самого дальнего угла достала с верхней полки орехового гардероба шляпную картонку. Там хранилась соломенная шляпка, украшенная букетиком примул, сделанных из желтого шелка. Соломка посеклась, поля обтрепались, а когда-то яркий букет выцвел и потерял форму.
И все же Джессалин надела шляпку и внимательно всмотрелась в свое отражение в круглом зеркале гардероба.
Шляпка была прелестная. Шляпка, предназначенная для гораздо более юной девушки, только что со школьной скамьи, неуклюжей и жизнерадостной. Девушки, которая в силу свой юности и неопытности склонна была принимать себя слишком всерьез. Только сейчас, вспоминая о том далеком лете, Джессалин поняла, какой фантастически, невероятно юной она должна была казаться ему тогда.
Отвернувшись от зеркала, она резким движением сдернула с головы шляпку. Старая, бесполезная, никому не нужная вещь, ей давно место на помойке. Ни к чему хранить ее так долго.
Однако Джессалин осторожно, с какой-то странной нежностью, уложила шляпку обратно в коробку. Уже собираясь поставить ее обратно на верхнюю полку гардероба, она заметила выглядывающий из-под порвавшейся обивки уголок тетради в зеленом кожаном переплете. Достав тетрадь, Джессалин уселась в кресло у окна. Устроившись поудобнее, она бережно провела ладонью по тисненой коже. В комнате запахло плесенью – золотой обрез был испещрен черными, бархатистыми на ощупь пятнами. Этот запах наполнил Джессалин такой грустью, что у нее заныло сердце.
Между пожелтевшими от времени страницами лежал засушенный цветок примулы. Лепестки стали совсем прозрачными и так высохли, что Джессалин боялась дыхнуть, опасаясь, что они рассыплются в пыль. Стараясь не потревожить цветок, она раскрыла тетрадь на первой странице. Чернила выцвели, но слова еще можно было разобрать… «Сегодня я встретила мужчину…»
Глава 15
Входная дверь открылась, заскрипев несмазанными петлями. Поспешно засунув под подушку толстую пачку счетов, Джессалин уселась на египетскую кушетку с ножками в виде лап крокодила с Наполеоном и «Календарем Уизерби» на коленях. Своему лицу она попыталась придать выражение ангельской невинности.
В холле послышался голос Бекки. Значит, бабушка вернулась. Бабушка упорно продолжала раздавать деньги, которых у них самих давно не было. Вот и сегодня она отправилась покупать костыли для калеки – сына старьевщика. И каждый день покупала огромное количество печеной картошки у тощей, оборванной девочки, торговавшей этим лакомством на углу. Даже Бекку уже подташнивало от этого неизменного блюда. Но у Джессалин язык не поворачивался попросить бабушку экономить на милосердии. Поэтому она продолжала прятать счета и молилась о том, чтобы удача наконец повернулась к Летти лицом.
Тяжелый вздох, невольно вырвавшийся из груди Джессалин, потревожил Наполеона, и тот не замедлил выразить свое возмущение, впившись когтями ей в колени. Так и оставшись весьма небольшого размера, бывший недокормыш отличался крайним своенравием и нахальством. Ему не нравился Лондон, и он никак не мог простить своей хозяйке то, что она привезла его в этот мерзкий город.
В один прекрасный день четыре года назад Майор пришел к бабушке и заявил, что если Летти желают принимать участие в больших скачках, то надо решиться. И вот они перевели лошадей в Ньюмаркет, погрузили свои пожитки в дилижанс и приехали в Лондон, в дом, доставшийся Джессалин в наследство от матери. Вместе с другими, стоявшими стена к стене домами их особняк образовывал небольшую площадь, названную Адельфи-террас.
Снаружи дом был облицован кирпичом и украшен изящными пилястрами. Но убранство больших классических комнат было подобрано в таком странном вкусе, что разве лишь Клеопатра смогла бы чувствовать себя здесь, как дома. Канделябры в форме лотоса, покрытые иероглифами стены, сфинксы, резные шкафы и спинки стульев в виде свернувшихся клубком змей – всего этого было вполне достаточно, но в довершение всего столовую украшал обеденный стол из цельного куска белого мрамора, сделанный в форме саркофага.
Леди Летти каждый раз вздрагивала, входя в эту комнату, а Бекка утверждала, что сфинксы и крокодилы приходят к ней по ночам в кошмарных снах. Джессалин втайне любила этот невероятный дом. Ей нравилось бродить по комнатам и представлять себе, какой была обитавшая здесь женщина. Женщина, предавшая мужа и бросившая единственного ребенка во имя Великой Страсти. Иногда Джессалин подолгу разглядывала себя в зеркале, пытаясь отыскать в себе черты этой женщины. Но не находила. Она видела длинноногую рыжеволосую девушку со слишком большим ртом, точную копию Розали, девчонки с рудника, чудом вышедшей замуж за баронета. Ее истинным домом были бесплодные пустоши и изъеденные морем черные скалы. В ней не было ничего от загадочной, своеобразной женщины, любившей загадочных сфинксов.
Ее воспоминания сохранили образ элегантной, утонченной блондинки с тихим голосом и мелодичным смехом. Джессалин помнила, как эта женщина прижимала ее к груди, пытаясь успокоить, когда она, упав с лестницы, разбила себе лоб. И это было единственное отчетливое воспоминание. Наверное, мать любила ее. Но недостаточно сильно, чтобы ради нее отказаться от Великой Страсти.
Дверь в гостиную распахнулась, и Джессалин подняла голову, ожидая увидеть бабушку. Но вместо леди Летти на пороге возникла взволнованная Бекка Пул с метелкой в одной руке и какой-то бумажкой в другой. Шрам горел на бледной щеке, словно свежий след хлыста. Никогда еще Джессалин не видела верную служанку в таком волнении.
– Бекка, что случилось? Ты заболела? – Джессалин испуганно вскочила с кушетки, к великому неудовольствию Наполеона, который сердито зашипел, цепляясь когтями за, ее юбку. – Что-то с бабушкой? – спросила она, чувствуя, как ледяная рука страха сжимает ее горло.
Черные глаза Бекки постепенно обрели осмысленное выражение.
– Там мужчина.
– Мужчина?
– Ну да, слуга какого-то джентльмена. Принес вам письмо. – С этими словами Бекка протянула Джессалин листок, который сжимала в руке.
Джессалин попыталась взять его, но девушка продолжала крепко сжимать бумагу.
– Бекка!
– А? – Словно выйдя из транса, Бекка наконец разжала руку и произнесла самую романтичную речь, которую Джессалин когда-либо от нее слышала: – Этот человек, мисс, слуга джентльмена – я никогда не видела более красивого мужчины. У него золотые волосы, мисс, а глаза… глаза цвета старого бренди. И такие грустные. Ну прямо как у распятого Христа на той картине, в соборе Святого Павла. Он посмотрел на меня, и у меня словно оторвалось что-то. Вот здесь. – Бекка провела по животу и тут-то заметила в своей руке метелку. Она озадаченно посмотрела на нее, как будто впервые в жизни видела этот предмет.