Чтение онлайн

Неожиданно на помощь пришла та самая Галочка Васнецова. Она предложила Ивану поступить вместе с ней в педагогический институт – профессия благородная, ни к чему не обязывающая: пришел, рассказал, опросил, поставил определенное количество пятерок, двоек (сколько разрешит начальство) и продолжай заниматься тем, что тебе нравится.

Иван согласился, подналег на литературу, с которой благодаря маме уже неплохо познакомился и осенью стал студентом первого курса. Вместе с Галочкой.

Ах, Галочка! Галочка… По ночам она являлась к нему во сне. Его лихорадило, он просыпался весь в поту и подолгу не мог снова сомкнуть глаз, все думая и думая о ней. На лекциях он наблюдал, как она сосредоточенно хмурила брови, как время от времени, забывшись, словно маленькая, грызла кончик своей ручки… О, как бы ему хотелось быть кончиком этой ручки, чтобы его касались ее мягкие розовые губки, впивались в него ее острые зубки…

Возвращался он на грешную землю лишь после очередного окрика преподавателя:

– Костров! В чем дело? Почему вы еще не записали ни строчки? Вам все это уже известно? Так, может быть, пойдете и расскажете нам об истории, современном состоянии и перспективах развития филологии? Нет? Очень жаль…

Галочка вступалась за него. Она плела что-то о сложном заболевании глаз, о том, что она пишет лекции под копирку (оказалось, что она действительно так и делала!), что на экзамене Костров обязательно продемонстрирует отличные показатели.

Короче, Галочка заменила Ивану и маму, и Елену Дмитриевну, и, в некотором смысле, Олимпиаду Львовну, так как исключительно благодаря ее стараниям и благотворному, как говорила мама, влиянию Иван Костров все-таки окончил педагогический институт, женился на Галочке и пошел работать в школу.

На деле все оказалось и того проще, чем когда-то описывала его жена. В школе его любили прежде всего за то, что он был мужчиной. Вскоре он стал украшением всех школьных мероприятий. Вспомнив о своем школьном детстве, он принялся выпускать еженедельную стенгазету, чем окончательно покорил сердца работниц народного образования.

Директриса, Ольга Николаевна, с придыханием говорила о том, какой талантливый и перспективный этот молодой учитель по фамилии Костров. Даже не посетив ни одного из его уроков, она всем смело рассказывала, что они «просто сказка» и утверждала, что все должны брать пример с этого замечательного педагога.

Мама и папа были счастливы, Галочка то и дело краснела от удовольствия, а Иван, освоившись на новом месте, решил вернуться к творчеству. Стихи он хоть и пописывал для своей стенгазеты, но уже считал их детской забавой – штанишками на лямках, из которых он давно вырос. Он писал рассказы, которые никому не показывал, но в конце концов решил написать некое большое эпохальное произведение. Про себя он называл его автобиографическим романом и, как в детстве, уже видел перед собой ослепляющий блеск софитов, взволнованных почитателей своего таланта и красотку-ведущую одного из новостных телеканалов.

– Неужели все, что описано вами, правда? – прижимая руки к груди и почти касаясь алыми губами черного микрофона спрашивала его она.

– Да-а-а… – степенно растягивая слова многозначительно произносил лауреат всех возможных и невозможных конкурсов. – Все это мне лично пришлось пережить…

Что он напишет, и о чем еще, помимо его самого, будет его роман, Иван пока не знал, но точно был уверен в том, что это будет нечто грандиозное, заслуживающее всеобщего признания и уважения.

Он тщательно обдумывал сюжет своего будущего шедевра. Обдумывал во время уроков, пока его ученики читали параграфы учебника, обдумывал в машине, когда Галочка везла его домой, дома тоже обдумывал, пока она готовила ужин, а затем мыла посуду.

Хорошенько все обдумав, Иван Сергеевич пришел к выводу, что вряд ли кому будет интересно читать про его первые опусы типа: «А ну-ка, в ряд! Шагай отряд!» и о том, как хорошо к нему относилась Екатерина Дмитриевна и, как мама поддерживала все его начинания, и, как Галочка писали за него курсовые, поэтому он решил все немного приукрасить. Чуть-чуть. Кто докажет, что остальное тоже так не делают? В конце концов он пишет художественное произведение, а в художественном произведении возможны разные художественные допущения ради художественности этого произведения. Вот. Не даром ведь он окончил филологический факультет – поднабрался там разных мудростей, что-то да понимает!

Неожиданно пришло то самое вдохновение, о котором он узнал в стенах института и которое ему раньше совершенно не требовалось. Оказалось, при помощи вдохновения все пишется как бы само собой: слова льются чистым говорливым потоком и выстраиваются в правильные сложносочиненные и сложноподчиненные предложения. Кроме того, он понял, что проза весьма выгодно отличается от поэзии: не надо сидеть и думать над ритмом и рифмой. (Хотя Ваня никогда особо этим не мучился – рифмы приходили сами собой, как будто он родился вместе с этим самым вдохновением. «Вдохновение – мое второе имя!» – гордый собою, подумал он и решил, что надо бы запомнить эту фразу и произнести ее когда-нибудь на встрече с читателями или беседе с журналистами).

Итак, он вдохновенно врал на протяжении нескольких часов, а когда глаза начали понемногу слипаться, а мысли путаться, пошел спать.

Галочка уже давно спала, подложив под румяную щечку свою маленькую пухлую руку.

«Какая же она у меня все-таки миленькая, – подумал Иван Сергеевич. – Надо завтра, когда буду писать про свою любовь, придумать какой-нибудь жаркий роман с известной актрисой… или поэтессой?.. Ну, да завтра видно будет!» – решил он и аккуратно, чтобы не разбудить Галочку, скользнул под одеяло.

***

Ему снилось что-то очень приятное, он улыбался, но внезапно, как это часто случается во сне, все изменилось. Он почувствовал сильный жар, ему показалось, что он попал в ад и черти решили поджарить его на большой чугунной сковороде. Он засучил ногами, отпихивая от себя эту жуткую раскаленную сковородку. Услышал громкий разноголосый смех и… проснулся.

– Хорошо покатался? – спросил бритый «под ноль» конопатый подросток с подбитым глазом, наклоняясь к нему и обдавая какой-то тухлятиной изо рта. За его спиной маячили такие же бритые головы и широко улыбающиеся лица совершенно незнакомых Ивану Сергеевичу мальчишек.

Пальцы ног болели, и будущий великий писатель посмотрел на свои голые ноги, выглядывающие из-под одеяла – между большим и следующим пальцем торчали обгоревшие спички.

«Кажется, меня прокатили на «велосипеде», – сообразил он, вспоминая эпизод, который совсем недавно описывал в своей будущей книге. О такой «шутке» ему рассказал его бывший однокурсник, отслуживший два года в армии.

Иван Сергеевич в недоумении огляделся. Он проснулся в большой светлой комнате, сплошь заставленной кроватями в окружении пацанов, которые явно над ним издевались.

«Это всего лишь еще один сон, – подумал начинающий писатель, вновь забираясь с головой под одеяло. – Надо попытаться снова уснуть, и тогда присниться что-то хорошее… То есть, как это «снова уснуть», если я все еще сплю?» – неожиданно спросил он сам себя. Но ничего не успел себе ответить, так как в этот момент раздался некий странный сигнал, похожий одновременно на гудок автомобиля, гудение водопроводного крана и предсмертный хрип старого дракона.

Находясь под одеялом, Иван Сергеевич ничего не видел, но услышал топот множества ног. Потом кто-то рывком открыл дверь, так, что она отлетела к стене и хорошенько наподдала ей своей железной ручкой. Побелка печально осыпалась с раненой стены. Раздался стук каблучков, и наступила мертвая тишина.