Чтение онлайн

— Ну его к шутам, море это! Мёдом там, что ли намазано? И чем оно тебя так держит? — услышал мои слова отец. — Бросай, сынка, его к едрени фени, домой возвращайся. Мы тебя тут быстро оженим. У нас тут и учительши молоденькие есть, и продавщицы. Любая за тебя пойдёт.

— А что, Гена… И правда… — вступила в разговор сестра Галина. — Один мой знакомый на заводе имени Чкалова начальником цеха. Поговорю с ним… Он тебе на завод поможет устроиться…

Я представил себе цех, станки, проходную. По гудку на работу и с работы. Как в зоне. И так каждый день. Всю жизнь. Без приличных денег, ресторанов и такси? С тоски удавиться можно.

Я посмотрел на сестру насмешливо–пренебрежительным взглядом. Удивлённый столь наивным предложением, высоко поднял брови и расхохотался.

— Меня?! На завод?! Да ты что?!

Я вспомнил свой портрет на доске Почёта в ленинской комнате плавбазы «Дальний Восток», комфортабельную каюту, кресло в электрощитовой, в котором я, обдуваемый вентилятором, задрав ноги на пульт, потягивал прохладный лимонад, и поглядывая на приборы, листал японский журнал.

Вспомнил улыбчивое курносое лицо друга Виктора, добродушных, приветливых электромехаников, мотористов, электриков, матросов, раздельщиков китов и других замечательных товарищей.

Бросить их? Променять красивую жизнь моряка на серое, буднично–однообразное прозябание на заводе?

Ни за что!

Не знал тогда, что всё уже предопределено Свыше, и меховая котиковая шапка с козырьком круто изменит мою жизнь, заставит поступиться принципами и придётся навсегда оставить море, заживо похоронить себя в толкотне суетного бытия на берегу.

И по прошествии стольких лет, забегая вперёд, скажу:

— Всё у меня, как у большинства трудящихся людей: жена, дети, внуки, квартира, гараж, дача…

Но все эти годы я не жил, а существовал, иссушая себя зелёной тоской по морским просторам, страдая от сознания невозможности вновь вернуться туда, где необузданная стихия вздымает море, обрушивает на палубу судна лавины волн. Где рядом с тобой суровые, но такие надёжные люди!

Много работ переменил, но ни к одной не прикипел, все казались мне мелким и скучным делом, без риска и опасности, без героики и романтизма.

Долг мужа, отца, ответственность за семью, за воспитание детей держали на берегу прочнее швартового каната.

И все эти годы жадно ловил по телевизору сюжеты на морские темы, искал встреч с моряками, собирал флотские сувениры, строил модели кораблей.

Так списанный из авиации лётчик с замиранием сердца провожает глазами летящий в небе самолёт.

Так пойманный щегол бьётся в клетке, тщетно выискивая щелку между прутьями, чтобы упорхнуть в родной лес.

Да… Но шапка…

Её подарила мне мать перед моим отъездом во Владивосток.

— Зима на дворе, а ты в шляпе! Простудишься ведь… Шапку тебе купила…

— Завтра во Владивостоке буду, а у нас там теплее намного. Зачем мне шапка?

— Бери, не отказывайся, а то обидишь мать. Я еле выпросила шапку в магазине у знакомой продавщицы.

И вместо шляпы надела мне на голову новую пушистую шапку из меха морского котика.

Шапка судьбы! Мог ли я подумать тогда, что именно из–за неё вся моя жизнь круто изменится?

(Здесь из рукописи вырван лист. Прим. ред.)

Неслышно пришёл месяц поры увядания. Рассыпал золото и багрянец по склонам холмов, по чахлым кустарниковым зарослям тундры, завесил пеленой туманов уходящие к горизонту дали, погнал холодную рябь по сумрачным плёсам и поймам Обской губы. То радует погожими солнечными деньками, а то начнёт сеять затяжным скучным дождём.

Кочуют к югу стайки синиц. В глухих заводях курлычат журавли. В закатном небе трубные всклики улетающих лебедей. И верю я — один из них машет мне прощальным крылом — самый белый и величавый мой Ангел–хранитель.

Прощай, мой добрый друг!

…По полярному календарю сентябрь — «луна листвы».

В древней Руси сентябрь величали по примеру римского календаря — септемврием.

На страницах Остромирова евангелия можно прочитать: «Съборъникъ цьркъвьный начинается от мца сентября…» Хмурием величали этот месяц северяне за угасание солнца и частое ненастье. А жители средней полосы России, напротив, первые дни месяца, тёплые и солнечные, прозвали «бабьим летом» — коротким, как молодость крестьянки.

Сентябрь в произведениях поэтов и писателей — первенец осени, листопадник, багрянец, златоцвет, бархатный месяц с зелёным золотом, румянец осени, чародей цвета, самый пёстрый месяц, рябинник, мокропогодник.

Из всех этих восторженных эпитетов в адрес сентября годится лишь последний — сегодня моросит дождь, и однообразно–бурые тальниковые заросли тянутся вдоль берега Ямала.

18 сентября. Вторник. 20.45. Борт буксира «Малахит».

За иллюминатором кубрика непроглядная темень. Там, в ночи, над волнами Обской губы круговертит вьюга с дождём и метелью. А здесь, в жилом помещении матросов тепло, светло и шумно. Дрожат переборки, грохочут дизеля, гребные винты сотрясают корпус. Всё, как на солидном судне и в настоящем море. Брызги бьют в круглое стекло, заливают его, вода мутными ручейками стекает вниз.

По трапу прогремели шаги, и в кубрик вошёл боцман — сутулый, долговязый мужчина с окладистой бородой и усами, что затрудняло определить возраст. На его плечах таяли снежинки. Снял фуражку, постучал ею о колено, стряхивая влагу.

— Спать ложитесь, черти, — проговорил боцман — Часа через три к мысу Поёлава подойдём, а там не до сна будет… Баржу будем ставить.

«Черти» — четверо курсантов речного колледжа, незлобиво переругиваясь, азартно режутся в традиционного морского «козла», вколачивают костяшки домино в дубовую крышку стола. Бьют по ней с такой силой, словно вся игра в том и заключается, чтобы как можно резче ударить по столу. Со стороны кажется, что они хотят прихлопнуть невидимое на столе мерзкое существо.

«Черти» нехотя поднялись, разделись, улеглись на койки.

— Не передумали остаться на Поёлава? Может, вернётесь в Новый порт? — спросил меня боцман. — На мысу никто не живёт. Там всего лишь разгрузочный причал и балок для бригады вахтовиков. Они разгружают баржи и вертолётами отправляют технику и продовольствие вглубь Ямала.

— Мне чем дальше на север, тем лучше…

Боцман посмотрел на меня не то с сожалением, не то с восхищением. Из–под козырька мичманки глядели пытливо–восторженные глаза, и свет плафона искорками блеснул в них. Кем они видели меня? Законченным идиотом, ненормальным чудиком? Отважным путешественником, героем Арктики? Отверженным изгоем? Сбежавшим из тюрьмы заключённым или скрывающимся от правосудия преступником?