Чтение онлайн

– Будете летать в третьей эскадрилье с майором Хлыстовым, – выслушав мой доклад о прибытии к новому месту службы, без предисловий сказал командир полка полковник Мельничук. – В процессе работы познакомимся поближе, а сейчас ступайте, обживайтесь.

Геннадия Степановича Хлыстова я застал в канцелярии за заполнением лётной книжки. Он не стал копаться в моей биографии, спросил о налёте, посмотрел результаты контрольных проверок в лётной книжке, подводя итоги, сказал:

– А что, хорошая у тебя родословная. Получишь пару – тройку контрольных полётов, обновишь навыки и – вперёд. Да ты садись, в ногах правды нет, – запоздало предложил он и коротко обрисовал круг задач, которые выполняла его эскадрилья.

Командир мне понравился. Мягкое овальное, типично русское лицо с умными голубыми глазами, приветливая улыбка с небольшими, привлекательными ямочками на чисто выбритых щеках, неторопливая и ясная речь вполне гармонировали с ладно скроенной фигурой.

Я давно заметил, что первые впечатления при общении с новым человеком для меня становятся определяющими. Если уж понравился, то надолго, до возможного предательства или подлянки, чего я терпеть не могу. Этот, по всему было видно, не такой.

Впоследствии мои первые выводы оказались правильными. Благородства и чести у старшего офицера было ничуть не меньше, чем у Кутузова. Как правило, людей такого склада любят, а за умение достойно себя вести и оберегать честь своих подчинённых – уважают.

– У хорошего руководителя все подчинённые – умницы, – не уставал повторять Геннадий Степанович, когда кто-нибудь из командиров звеньев или инженеров жаловался на неадекватное поведение офицеров и просил призвать к порядку. – Обязанности свои они должны выполнять не потому, что приказали, а потому, что хотят их выполнять, – делал нажим на слове «хотят» комэска. – Это и является основой осознанного отношения к службе.

Летал Хлыстов в любую погоду, минимум её составлял 50 на 500, то есть, нижняя кромка облаков днём должна была быть не менее пятидесяти метров, а видимость – полкилометра. При полётах ночью эти цифры удваивались, но когда припекало, майор взлетал и садился и при худших условиях. Словом, первоклассный лётчик, и с этим замечательным мастером мне в недалёком будущем предстояло работать.

А пока я должен был выполнить несколько контрольных полётов, потому что для человека, однажды совершившего вылет самостоятельный, вывозных не бывает.

Медицинское обследование подтвердило, что я здоров, как бык, полковые инженеры пришли к выводу, что знания по конструкции и эксплуатации вертолёта и двигателя сносные, штурман полка согласился, что район полётов мной изучен, а инструкцию по технике пилотирования и действия в особых случаях я вызубрил чуть ли не наизусть.

28 июня 1963 года меня проверили по кругу и в зоне, и в тот же день я занял правое кресло и полетел по маршруту.

С воздуха хорошо было видно, как разительно отличаются здешние земные пейзажи от русских. Во-первых, поселения отстояли друг от друга на незначительных расстояниях. Не трудно было догадаться, что из-за нехватки земли. По территории Польша страна маленькая, но густонаселённая. Отсюда и теснота. Во-вторых, земли принадлежали частным владельцам, оттого везде и чересполосица.

У нас в Союзе поля засеяны сельскохозяйственными культурами с размахом, от края и до края, а здесь – каждый во что горазд. И потому под нами рваное многоцветье, как в калейдоскопе.

Полётная карта лежит у меня на наколеннике, ветрочёт под рукой, за ухом – карандаш, слева – шаг-газ, а между ног в беспокойном танце кружилась ручка управления. С приборной доски считываю показания времени, курса и скорости, определяю угол сноса и вношу поправки так, чтобы вертолёт следовал по линии пути. Я веду детальную ориентировку и в принципе всегда знаю, где мы находимся, но с этими чёртовыми названиями деревень язык сломать можно. Шипящих звуков в польской речи не меньше, чем на змеином майдане.

Хлыстов вальяжно сидит в командирском кресле и почти незаметно шевелит ручкой управления. На голове майора вместо привычного шлемофона – изящная модная гарнитура с толстыми наушниками и выносным микрофончиком перед губами. Очень удобно, и не паришься, как в шлемофоне. Инженеры-радисты сопротивлялись нововведению, говорили, что шлемофон предохраняет голову в случае пожара в кабине вертолёта, да сами в это не верили. Лавсановые лётные комбинезоны из синтетики куда как опаснее. Они, конечно, практически не рвутся и не горят, но плавятся, как восковые свечи, и даже быстрее. Пожар на борту никакая одежда не остановит, разве что из асбеста. Нет, что ни говори, а гарнитура штука полезная. Непременно раздобуду, как только разбогатею.

Вечером после полётов у меня состоялся разговор с начальником политотдела подполковником Омельченко. Стандартные душеспасительные беседы мне порядком надоели, но от этого ритуала спасения не было.

От последней встречи я ожидал, что мне вдруг повезёт, и я получу жилище для семьи. Но чуда не произошло. Меня внесли в список очередников и обнадёжили в решении квартирного вопроса в ближайшее время. Только после этого я получал право послать вызов Светлане на оформление документов для выезда за рубеж.

Жилая зона для всех кадровых военных находилась вне пределов гарнизона, за исключением гостиницы. Основная масса семей располагалась за второй проходной в удобных красивых коттеджах, оставленных немцами после Второй мировой войны. В каждом доме проживало по две семьи с раздельными входами, но те, кто был рангом пониже, теснились в одном крыле по двое.

Несмотря на большой спальный район, часть людей проживала в городе. Здесь были свои плюсы и минусы. Обладатели коттеджей радовались близости к гарнизону, горожане – пользовались относительной свободой: недрёманое око агентов безопасности за всеми уследить не могло. Кроме того, в городе на центральной площади находился Дом офицеров и военный универмаг – место паломничества каждой женщины. По выходным в Доме устраивались танцевальные вечера и всегда отмечались государственные праздники.

На краю улицы Армии Червоной за высоким бетонным забором с колючей проволокой поверху разместилась ставка Северной группы советских войск, и Легницу заглаза называли русской столицей в Польше. Я там уже имел счастье побывать и не раз ещё здесь буду по вопросам службы и приятельским приглашениям.

В гостинице я снимал номер на двоих. Моим напарником был старший лейтенант Сабиров, по национальности татарин, по роду деятельности – оружейник. Молчаливый и флегматичный по характеру, он, если не работал и не ел, постоянно лежал на кровати, и его необъёмный живот свисал с панцирной сетки чуть ли не до самого пола. Заветной мечтой техника было желание накопить столько денег, чтобы обеспечить безбедную жизнь в старости. Ему нравилась одиозная фигура господина Черчилля, главы английского правительства и талантливого политика, и Сабиров брал с него пример.

– Ты знаешь, шкет, почему он так долго живёт, хоть бокалами жрёт коньяк и не выпускает изо рта сигары? Потому что он живёт по китайской поговорке: если есть возможность сидеть, он никогда не стоит. А по мне, если есть возможность лежать, я не сижу.

Золотая молодёжь гостиницы отдыхать и оттягиваться на всю катушку умела. В субботу любого холостяка можно было отыскать в «Полонии» или «Пиасте», самых популярных ресторанах города, а утром, отмачиваясь пивом, они резались в карты «на интерес», предпочитая игру в храп, простецкую, как кукиш. Сначала, следуя поговорке «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского», я дико проигрывал, но потом пересмотрел свои взгляды, и с тех пор на шампанское стало хватать. Дошло до того, что перед съездом из этого дурдома, в игру меня принимали неохотно. Боря Тятькин, молодой повеса и выпивоха со второго этажа задолжал мне половину получки, и как не пытался отыграться, под нажимом офицеров вынужден был перевести на мой счёт сто пятьдесят русских рубликов. И вообще, по общему мнению, Боря слыл неудачником. Как-то после игры, демонстрируя своё безразличие к проигрышу, он так широко и смачно зевнул, что вывихнул челюсть. Пока Тятькин бегал в санчасть, вся гостиница умирала от смеха. Когда Боря вернулся, опоздавшие начали приставать с расспросами, как это случилось.