Чтение онлайн

Не думал, что придется так шагать...

На гауптвахте меня посадили в одиночку. Голые стены, маленькое, почти у потолка, зарешеченное оконце. Деревянный топчан. Глухая дверь с крошечным отверстием на уровне глаз. Под сетчатым колпачком тускло светит небольшая электрическая лампочка.

Спустя несколько часов в сопровождении конвоира меня вывели на улицу.

Ночь была темная. Порывистый ветер со снегом, рвавшийся с Кольского залива, затруднял движение, чуть ли не валил с ног.

Я не знал, куда идти. Голос конвоира заглушался воем ветра. Вдруг ствол автомата толкнул меня в спину. Я пошел. Затем конвоир постучал автоматом по правой моей руке. Значит - вправо... Автомат стучал по левой руке...

Согнувшись под леденящим ветром, я добрел до знакомого каменного дома. Конвоир препроводил меня в кабинет следователя.

За письменным столом, освещенным только настольной лампой, сидел, склонившись над бумагами, пожилой майор с очень усталым лицом и гладко зачесанными седыми волосами.

Я остановился в двух - трех шагах, не зная, как себя вести.

– Товарищ старший лейтенант, - вдруг неожиданно произнес следователь, не отрывая взгляда от бумаг, - прошу садиться.

Меня несколько удивила такая форма обращения. А майор, подняв голову и глядя из темноты, тихо и мягко повторил:

– Почему не садитесь, старший лейтенант? Садитесь! Так будет удобнее. Да и разговор, предполагаю, не пятиминутный... Садитесь!

На все вопросы я дал исчерпывающие ответы, Предупреждали ли меня о полете "Пе-2", откуда и каким курсом летел пикировщик в момент обнаружения? Отвечал ли экипаж "Пе-2" на мои позывные? В каком положении и над каким местом я атаковал его? И, наконец, почему не работала у меня рация - вернее, как случилось, что она оказалась выключенной?

Вот тут я задумался. Хорошо помнилось, что включал ее перед вылетом, но почему же она не работала?..

Меня осенило. Обрадовавшись, я ухватился за свою догадку, как хватается утопающий за соломинку. Командный прибор рации укреплен перед секторами, управляющими мотором. На его верхней крышке - маленький рычажок включения. При даче газа мотору я мог его зацепить и выключить.

Наш трехчасовой разговор закончился.

– Не могу не верить вам, Сергей Георгиевич, - сказал в заключение майор, - но нужно все проверить, а пока особенно не волнуйтесь. Разберемся.

Прошло трое суток одиночного заключения. Меня никуда не вызывали.

Наконец наступил четвертый день. Снова в сопровождении конвоира я вышел на улицу. Было светло. Стояла удивительно хорошая, безветренная погода с легким морозцем. Безоблачное небо светилось синевой. Сверкающий, искристый снег, обильно заваливший улицы и крыши домов, скрипел под ногами

Мы шли к центру города.

– Друг, не веди по улицам, здесь многие знают меня, я не хотел бы с ними встречаться. Если можешь, проведи через сопки... - попросил я конвоира.

Конвоир, молодой белобрысый паренек, только что начавший службу, неожиданно спросил:

– А вы не убежите?

Меня рассмешил вопрос наивного паренька, и я успокоил его.

– Дорогой мой! Бежать мне не от кого и некуда. Провинился - отвечать должен. Веди и не беспокойся. Солдат смутился.

– Не подумайте, что хотел обидеть. Пойдемте. Мы карабкались по кручам заснеженных сопок, когда солдат вдруг обратился ко мне:

– Вы летчик?

– Да.

– И сбили свой самолет?

– Да.

– А как же это с вами такое случилось?

– Сам не пойму. Вот уже четвертые сутки ломаю голову.

– Я слышал, вас защищал командир...

– Сафонов? Он очень хороший человек.

Если бы кто и увидел нас в тот момент мирно беседующими, никогда не подумал бы, что идут арестованный и конвоир.

Около часа преодолевали заснеженные сопки, пока не вышли на территорию другого городка, где находился клуб. Я напомнил своему конвоиру об уставном порядке сопровождения арестованного. Смутившись, он взял в руки болтавшийся на груди автомат.

В клубе меня ждал военный следователь из прокуратуры. Снова я рассказывал и отвечал на вопросы. А уходя, так и не понял, что же ждет меня дальше.

Опять долго, нудно потянулось время. Я перестал различать утро, день, вечер. Все слилось в одну мрачную бесконечную ночь.

Четыре стены, окошко с решеткой, топчан и на потолке тусклая лампочка.

Пошли девятые сутки. На исходе их открылась дверь камеры.

– Арестованный, на выход! - громко произнес начальник караула.

На этот раз меня не повели, а повезли Миновав городок, на развилке машина свернула на дорогу, уходящую в гору.

"На аэродром! Там заседание трибунала!" - подумал я с полным безразличием. Хотелось, чтобы все скорее кончилось. Один конец...

Пока машина тряслась на неровностях дороги, много разных мыслей теснилось в голове. Больше всего меня беспокоило, что сказали следователю летчики со сбитого самолета. Если экипаж рассказал все, как было, - моей вины нет... А вдруг летчики, защищая себя, скажут неправду? Тогда что?

Левый поворот... Машина понеслась в направления командного пункта полка. "На КП? - удивился я. - Зачем?"

Остановились почти у самого командного пункта

– Выйти из машины! - приказал сопровождающий. Я вышел.

– Вперед, шагом марш!

Я зашагал, а у самого так щемило сердце, что ноги едва передвигались. С трудом открыл одну, затем другую дверь и, как девять суток назад, в коридоре, залитом светом, увидел командира.

– Ну-ка! Ну-ка! Дай-ка посмотреть на тебя, сынку! Э, да как же тебя дюже скрутило... А щетина! Что, брат, досталось? Будешь знать, как сбивать свои самолеты... - с напускной серьезностью, затаив улыбку на лице, говорил Сафонов.

Ничего не понимая, я оцепенел, а Сафонов продолжал:

– Молодец! Стрелял здорово! Знаешь, сколько ты ему влепил?!

– Нет, не знаю, - ответил я машинально.

– Сто тридцать восемь попаданий. Отличнейшая стрельба! Вот так и стреляй впредь. Но... только не по своим.

Еще какое-то время я стоял и хлопал глазами, пока не наступило прояснение: "Значит, обвинение отпало". Как я ни крепился, спазмы сжали горло, и непрошеные слезы потекли по щекам.

Сафонов успокоил меня и рассказал о благородном поведении летчиков. Их показание сняло с меня тяжелое обвинение.