Под небом Индии
Шрифт:
Мэри с дрожью проснулась. Солнце выглядывало из-за дождевых облаков. Пробудившись ото сна в Англии, девушка чувствовала на губах вкус Индии, вкус своего давно забытого прошлого, вкус отвергнутого детства…
– С тобой действительно все в порядке, Мэри? – щебетали кузины.
«Вы все знали! – хотелось крикнуть ей. – Вы сговорились скрывать от меня прошлое!»
Хотя, по правде говоря, их не в чем было винить. Они лишь поступали так, как, по их разумению, было лучше для нее. Однако Мэри все равно испытывала боль. Раньше она думала, что знает, где ее место в этом мире. Однако теперь была уже не уверена в этом.
Кто я?
Кроткая, застенчивая английская девушка, которая ищет утешения в правилах и с нетерпением ждет дебюта при королевском дворе, после чего сможет выйти замуж и управлять собственным домом? Если это так, то я подвожу своих родителей, которые хотели, чтобы я добилась большего.
«Вот почему я, осиротев, закрылась от этих воспоминаний», – поняла Мэри. Чтобы избежать необходимости смотреть в глаза собственной двойственности. Дилемме, встававшей перед ней, когда она думала о девочке, которой ее хотели видеть родители, и о той, кем она была на самом деле.
Глядя в окно на аккуратные газоны, тщательно подстриженные живые изгороди, оранжерею со сверкающей куполообразной крышей из стекла и вспоминая пыльные дороги, превращаемые в жидкое месиво муссонами, Мэри, несмотря на то что дом был огромным, внезапно ощутила приступ клаустрофобии. Ей вспомнилось, как она, подняв лицо к небу, танцевала под дождем, чувствуя запах грязи и созревающих фруктов, теплый землистый аромат счастья.
– Мэри?
Привкус навоза, пыли и собственных волос, сбивавшихся ей на лицо. Это воспоминание было таким живым… Мэри видела себя сидящей в запряженной быками двуколке. Рога быков так не соответствовали их добрым глазам. Сита уговорила одного из горожан прокатить ее вместе с Мэри и Амином. Сидя на куче соломы, все трое чувствовали себя по-королевски. От соломы на теле у Мэри потом появилась сыпь, и айе пришлось смазывать ее кожу лосьоном.
Мэри видела, как мама шьет погожим вечером, сидя в кресле. Ей то и дело приходилось отмахиваться от назойливых комаров, залетавших в дом, несмотря на пучки душистых трав, с помощью которых слуги пытались их отпугнуть. Видела папу, читающего ей книгу, пока она пила горячее какао, сидя у него на колене. Мэри ощущала восхитительный вкус шоколада и удовлетворенности, которую она испытывала, когда папин голос рокотал возле ее уха. С дерева со стуком упал кокос, и гнездившиеся в ветвях птицы возмущенно закричали. На мгновение папа замолчал, чтобы сделать глоток виски. Закат был янтарным, мир был полон радости, а вечерний воздух напоен ароматом остывающей пыли, спелых фруктов и жареных специй. Пар, исходивший от ванны, которую грели для Мэри, поднимался ввысь, делая небо похожим на радужный торт поварихи – зефирно-розовым, желейно-оранжевым, светло-вишневым и ярко-красным.
Однажды, после особенно жаркого летнего дня, папа заявил, что в доме слишком душно. Слуги вынесли их с мамой кровать в сад и поставили среди манго, тамариндов, лаймов и гуайяв. Мама, папа и Мэри втроем забрались в постель и укрылись москитной сеткой. Вверху мерцали звезды. Той ночью случилась пыльная буря, и они проснулись оттого, что своенравный ветер засыпал их песком, забивавшимся в рот. Все трое ринулись внутрь. Слуги поспешили за ними, неся постельные принадлежности. Песок жалил глаза.
– Мэри? – Айрис обвила ее тело руками.
Мэри открыла рот, однако не произнесла ни звука.
Она отвернулась, не в силах скрыть слезы. Кузины выглядели обиженными. Отведя Мэри к креслу, они принесли ей горячего сладкого чая и принялись суетиться вокруг нее. Кузины были добры к Мэри, однако теперь, когда ее воспоминания вернулись, она хотела лишь одного – чтобы все стало таким, как прежде. Хотела, чтобы ее обнимали не их пахнущие розовой водой и сочувствием руки, а руки мамы и айи. Хотела слышать ласковый голос папы, который всегда становился мягче, когда папа разговаривал с ней. Хотела держать своих друзей – Ситу и Амина – за потные ладони и планировать новое приключение. Хотела после стольких лет жизни в Англии вернуться туда, где была счастлива. Та жизнь ей нравилась. Возможно, Мэри даже любила ее. Ей хотелось вернуться домой.
Домой. Мысль об этом заставила девушку вздрогнуть.
Когда-то ее домом была Индия. Однако несколько лет назад домом для Мэри стало имение родственников, отвергших когда-то ее отца – за то, что он не принимал царивших в нем порядков. Здесь жили ее кузины, тетя и дядя. Ее семья.
Так почему теперь, вновь почувствовав печаль, которую она похоронила вместе с вернувшимися воспоминаниями, Мэри думала об Индии? Она чувствовала тоску по чему-то, что давно закончилось, по образу жизни, которого лишилась в тот жаркий день у водонапорной башни, наверху которой жалобно мычала корова; животное было сбито с толку, так же как и сама Мэри, узнавшая о том, что ее родителей больше нет…
Глава 14
Сита
Невидимая нить. 1927 год
Сита родилась во время бури, которая вырвала с корнем деревья и убила несколько человек. Стихия подняла гигантскую волну, которая обрушилась на берег, забрав еще несколько жизней, разрушив дома и погубив скот.
– Это была самая сильная буря на нашей памяти, – говорила мать, важно кивая головой.
Ее многочисленные служанки – махавшая опахалом, приносившая паан [9] , массировавшая ноги (которые у матери, похоже, постоянно болели, даже несмотря на то, что она мало ходила) – тоже закивали так, словно были марионетками, которыми мать Ситы управляла с помощью невидимых нитей.
9
Традиционная южноазиатская жвачка из семян арековой пальмы с известью, завернутая в листья бетеля; оказывает стимулирующий эффект за счет содержащегося в семенах алкалоида.
Положив ноги на пуфик, мать всегда сидела на одном и том же месте, в стоявшем в столовой удобном кресле, откуда можно было видеть кухню. С этого трона она отдавала распоряжения окружающим – слугам и детям. Мать постоянно хмурилась (исключая те случаи, когда она смотрела на мужа), вечно была чем-то недовольна, и в большинстве случаев объектом этого недовольства была ее дочь.
Прямо как сейчас.
Глядя на фиолетовое как баклажан лицо матери, Сита страстно желала оказаться в поезде, который умчался в клубах дыма, стуча колесами и ревя паровым котлом, сразу же после того, как она вышла из вагона. Казалось, он был рад от нее избавиться.
С кухни доносился запах обеда – жареного теста и чечевицы. А еще – чего-то сладкого и молочного. Желудок Ситы – опустевший после того, как ее стошнило на ноги гувернантке, – громко заурчал. А еще девочке хотелось помыться, ведь она перепачкалась в поезде с ног до головы и теперь от нее пахло дымом, углем, джутовыми мешками и навозом. Однако сначала ей предстояло ощутить на себе гнев матери.
Сита слышала, что мать сердито сопит, готовясь обрушить на нее речь, которая заставит ее дочь осознать тяжесть своего преступления; разум девочки витал где-то далеко, позволяя ей отвлечься от предательства брата и охватившего ее чувства безнадежности, из-за которого у нее подкашивались ноги и она готова была разрыдаться. Тело Ситы содрогалось, зубы стучали.
«Когда ты родилась…» – говорила айя.
«Да, я знаю, – перебила ее Сита. – Разразилась буря».
«Нехорошо быть такой нетерпеливой. Позволь мне закончить», – ласково увещевала ее айя, намазывая волосы девочки маслом и заплетая их в косу в тени баньяновых деревьев.
В сонном послеполуденном мареве Сита щурилась на солнце, с трудом веря в то, что такая буря вообще возможна.
«Ветер выл, вторя крикам твоей матери, и на дом упал тамаринд».
«Что?»
Сита обернулась к айе и получила легкий удар гребешком по виску. Именно тогда девочка впервые услышала об упавшем на дом дереве.