Чтение онлайн

— Ладно, — предложил Рикки, — пойдемте, посмотрим дом, пока еще светло. — Он нахмурился. — Но ведь она завещала этот дом только мне, вы сказали?

— Нет, на самом деле это не так, — осторожно поправил его Джон. — Простите, что я не пояснил вам некоторые пункты завещания в нашу первую короткую встречу. Думаю, она чувствовала, что Шангри-Ла [11] должен перейти к вам, если вас отыщут, так как вы — ближайший прямой наследник.

— Вероятно, это так, — жалкая улыбка появилась на лице Рикки. — Насколько я помню, она никогда во мне особо не нуждалась.

— В завещании есть одно предложение — копия в вашем распоряжении, — которое немного отложит продажу. Завещание вступает официально в силу и собственность полностью переходит к вам только первого января нового года, после того, как вам исполнится двадцать девять лет. Она добавила причудливую фразу: «Когда год молод, свежи начинания». Ваша тетя уже тогда, как я понимаю, была довольно странной дамой, честно говоря.

— Когда она составила завещание? — спросила я.

— Много лет назад. Да, — улыбнулся Джон, — напрашивается вопрос: а если бы она умерла сразу после этого? В таких случаях существуют поправки на непредвиденность. Невозможные для выполнения условия откладываются. Но она все прекрасно вычислила, не правда ли? И мы в точно запланированном году!

— И она никогда не меняла завещание и не приходила к вам по этому поводу?

— Нет, она стала недосягаемой затворницей сразу после этого.

— Значит, я не имею права продать этот дом до будущего года? — уточнил Рикки.

— Нет, но вы ничего не теряете. Все равно на официальное подтверждение завещания потребовались бы месяцы, к тому времени сезон закончится, и вы не сможете продать коттедж, в лучшем случае, до весны, если какой-либо предприниматель заинтересуется в развитии этого участка.

— Предположим, Рикки не нашли, тогда как? — спросила я, полностью захваченная этой историей.

— Есть еще мистер Бекк, Стивен Бекк, еще один двоюродный брат, который бы получил это наследство, если бы вас не нашли. Мы беседовали с ним и его женой Марион. Они живут чуть дальше, в Олчестере — маленьком городке. Семейная пара не проявила интереса к Шангри-Ла. Думаю, они просто жаждали, чтобы мы нашли вас. Как я уже говорил, это место не стоит проблем, возникших с оформлением наследства.

Стивен и Марион. Двоюродные! Они знали Рикки еще ребенком! И живут неподалеку, и адрес их имеется. Это уже интереснее. Мы собрались уходить.

— Может, у вас найдется время привести место немного в порядок перед продажей? — предположил Джон. — Есть все причины, чтобы считать себя опекунами и хранителями дома в последующие месяцы.

Шангри-Ла! Наш приют, где сбываются мечты. Пока мы ехали вдоль набережной, ленивое солнце то выползало, то вновь исчезало, отражаясь случайной вспышкой в лобовом стекле, нехотя преломляясь в сером море, высвечивая нимб из золотых волос девушки, которая шагала рядом с мужчиной — две отважные души на прогулке, открытые всем ветрам.

— Воспоминания возвращаются? — поинтересовалась я.

Кусочек детства, времени сильных впечатлений, проведенный в английском приморском городе, должен был оставить неискоренимые следы в памяти. Скалистые заводи, мокрый песок, всплески белой пены возле волнорезов… Белые чайки пролетели совсем низко над машиной, перекрывая своим хриплым криком звук мотора.

— Нет, — сказал резко Рикки. — Я уже говорил, я почти ничего не помню. — Казалось, он и не хотел ничего вспоминать.

— Конечно, если ты намеренно их перечеркиваешь, то и не вспомнишь, — с раздражением сказала я.

Что со мной? Уже несколько дней я плохо себя чувствовала, но подло было с моей стороны вымещать это на нем. Я сжала его колено, как бы прося прощения. Он усмехнулся в ответ:

— Ты отвлекаешь меня от дороги как раз, когда мы почти приехали. — Он указал: — Морское шоссе!

Мы свернули с приморского бульвара на неухоженную дорогу между деревянных хижин, еще закрытых. Сейчас я поняла, что имел в виду Джон Фермер, говоря о «не том конце города». Казалось, дорога иссякла, дальше ее просто нет, и не имеет смысла ехать дальше, а бунгало не добавили никакой ценности.

И, наконец, я увидела его. Уединенный, в стороне от дороги, за когда-то белой, а сейчас полусгнившей изгородью. Запущенная аллея, засаженная кустарником, и какой-то низкорослый, папоротникообразный куст, который, как мне показалось, вел случайное и непрочное существование на побережье. Конечно, среди бунгало все это выглядело явно не к месту.

Строение было довольно большое и когда-то, должно быть, служило удобным домом для семьи. Рикки отстегнул ремень безопасности, выпрыгнул из машины, стал искать ключи. Я последовала за ним.

Все было не так уж плохо, как я боялась. За вечнозеленой аллеей цветущая вишня осыпала розовые лепестки на дорожку, и, когда Рикки открыл дверь, луч света проник внутрь вместе с нами, высветив голубые, красные и зеленые оттенки покрытой клеенкой прихожей.

Затем, когда я вошла сюда следом за Рикки, на секунду меня охватила слепая, беспричинная паника, побуждая бежать, бежать, скорее бежать из этого места. Мне показалось, будто холодная рука скользнула по моему лбу, и я боролась с собой, чтобы вернуться к нормальному состоянию. Конечно, было холодно и сыро, хотя не чувствовалось запаха кошек.

— Ну, вот и она, — грамматика Рикки подкачала, когда он открыл еще одну дверь в то, что называлось залом. Окна французского стиля открывали оранжерею.

Я стояла рядом с ним в этой тихой комнате. Маленький круглый столик покрыт красноватым сукном, его ножки испытали на себе когти многих поколений кошек. Казалось, что кресло-качалка было готово наклониться вперед, как будто кто-то, сидящий в нем, был готов встать и встретить нас. Я чувствовала себя человеком, вмешивающимся в дела чужого дома, где все еще кто-то жил. Рикки же казался спокойным.

— Не думаю, что она что-либо изменила за эти двадцать лет, пока я здесь был.

Грамматика опять подкачала. Я подавила в себе порыв поправить его. Он делал ошибки лишь тогда, когда говорил не думая. Мы направились к маленькой, неприбранной кухне. Рикки пожал плечами:

— Тот, кто купит этот дом, уберет ее совсем.

Грусть, которая часто присутствует, когда умирает старый человек и его личные вещи, заботливо собранные за всю жизнь, выбрасывают как ненужный хлам, вдруг охватила меня. Я заметила явное свидетельство присутствия тети Эммы: голубой глиняный кувшин на подоконнике с желтыми лепестками у ободка. Должно быть, когда-то в нем стоял букет хризантем. Стопка разномастных блюдец, когда-то расставленных по кухне, — белые кружочки напоминания об исчезнувших кошках. В шаткой оранжерее с гвоздей свисали пучки бессмертников и еще каких-то сухих цветов.