Чтение онлайн

– Сказать кому?

– Что значит, кому? Линь рассказал мне, вот кто. Он сказал, что смог только раздобыть орехи, но не леденцы, а без леденцов орехи будут бесполезны.

– Такой большой пакет леденцов… сколько… почём они?

– А орехи в такой большой корзине, почём они?

– Орехи собрали с дерева…

– Леденцы тоже растут на деревьях.

Так он снова подтрунивал над нею. Она хихикнула:

– Ты несёшь чушь: леденцы не растут на деревьях… разве нет?

Он просветлел, увидев её улыбку.

– Подожди, вот ты заработаешь кучу денег и сможешь рассчитаться со мной, честно и справедливо. Я прослежу. Как тебе такое?

Зд'oрово, подумала Цзинцю, теперь точно я в западне. Если Линь и Третий Старче сотрудничали, чтобы помочь маме, значит ли это, что я должна была выйти замуж за обоих? Она могла только опять посмеяться над собой: а кто-нибудь из них двоих предлагал тебе выйти замуж? С таким происхождением как у тебя было бы чудом, если бы кто-нибудь когда-нибудь на это решился.

Говорят «рана скрылась – боль забылась», и, разумеется, это совершенно верно. Дни шли, и тревоги Цзинцю утихли до такой степени, что она даже осмелела снова заговорить с Третьим Старче. Тётенька и товарищ Чжан уехали в родной город Тётеньки, а Юминь взяла Хуань Хуаня в Город-на-Яньцзя, чтобы посетить своего мужа. Таким образом, Цзинцю, Линь и Фэнь остались в доме одни.

После работы Третий Старче спешил помочь приготовить ужин, предпочитая ужинать с Цзинцю, а не в лагере. Один разводил огонь, в то время как кто-нибудь другой поджаривал овощи – так складывалась превосходная команда. Третий Старче достиг совершенства в приготовлении хрустящего риса. Сначала он кипятил рис, и как только тот был готов, он вычерпывал его из кастрюли и перекладывал в чугунную миску, опрыскивал солью и разбрызгивал над ним масло, а затем томил его на медленном огне, пока тот не обретал аромат и свежесть. Цзинцю обожала такой рис. Она могла съесть только его на ужин и была совершенно сытой. Окружающих забавляла эта её привязанность к незамысловатому блюду: дай ей на выбор свежий белый рис или хрустящий от Третьего Старче, и она всенепременно выберет последний. Странные эти городские.

Фэнь воспользовалась возможностью вернуть своего друга на ужин. Цзинцю слыхала, как Тётенька говорила про этого молодого человека, что он мурло, ненадёжный и гуляка. Крестьянским трудом он не занимался, а постоянно шатался по деревне и заключал какие-то сделки. Тётенька и товарищ Чжан такую сомнительную личность не любили и запретили Фэнь приводить его к себе домой. Фэнь украдкой бегала к нему на свидания, но теперь родителей не было дома, и она решилась предъявить мурло.

Цзинцю решила, что мурло в общем-то нормальное. Он был высок, много чего знал и хорошо относился к Фэнь. К тому же он принёс Цзинцю ленты для волос, украшенные цветами, которыми обычно и торговал, переходя от дома к дому, так что она собрала свои волосы в косы. Фэнь вытянула руку, хвастаясь перед Цзинцю своими новыми часами.

– Хороши, правда? Он их мне купил. Сто двадцать юаней!

Сто двадцать юаней! Это равнялось трёхмесячной зарплате её матери. Фэнь отказывалась мыть какие-то там овощи или посуду, пока часы красовались на её руке, а то вдруг вода на них попадёт!

Когда они ужинали, Третий Старче своими палочками накладывал еду в миску Цзинцю, а мурло делал то же самое для Фэнь. Линю, оставшемуся без пары, предоставили черпать рис из миски, ковыряться в овощах и исчезать время от времени. Закончив трапезу, он возвращался, чтобы оставить свою миску, а затем куда-то уматывал – никто не знал куда – и возвращался только, чтобы улечься спать.

По вечерам Фэнь и мурло закрывались у неё в комнате, чтобы заняться там бог знает чем. Комнаты Фэнь и Фан были разделены только стенкой высотой примерно в их рост, оставляя открытым пространство до крыши. Само собой разумеется, звукоизоляция отсутствовала. Когда Цзинцю сидела у себя в комнате, занятая сочинением рассказов из истории Западной Деревни, она слышала как Фэнь хихикала, словно её щекотали.

Третий Старче сидел в спальне Цзинцю, помогая ей с учебником. Иногда она вязала, а он сидел напротив, подавая ей пряжу. Но порой она замечала, что его мысли блуждают, глаза неподвижны и сосредоточены на ней, и в таком состоянии он забывал распутывать шерсть, пока она не дёргала за другой конец. Вытянутый из летаргии, он обретал внимание и извинялся перед тем, как высвободить пряжу.

Цзинцю спросила почти шёпотом:

– Тогда… в тот день, ты не шутил, когда сказал, что хочешь, чтобы я связала тебе джемпер, так ведь? А что же ты не купил шерсть?

– Купил. Я только не знал, нужно ли приносить её сюда.

Должно быть, он видел, как я занята последние дни и не хотел беспокоить, догадалась она. Его доброта тронула ее, но опять возникла проблема: всякий раз, когда её трогала чья-то доброта, она давала обещания, которые не следовало бы давать.

– Неси шерсть. Как только я закончу этот джемпер, то начну твой.

На следующий день Третий Старче принёс шерсть в большом пакете – её было много! Она была красной. Не багряная, но скорее цвета розы, почти розовая, одинакового цвета с азалиями. Её любимый оттенок красного, но очень немногие мужчины носят такой цвет.

– Это оттенок цветов боярышника. Ты ведь говорила, что хочешь увидеть их?

– Ты собираешься показать мне цветы, надев этот джемпер? – засмеялась она.

Он не ответил, а взглянул на воротник её джемпера, выступавшего из-под хлопкового жакета. Должно быть, он купил шерсть для меня.

– Дай слово, что не рассердишься, – сказал он. – Это я тебе купил.

Но она рассердилась. Должно быть, он внимательно рассматривал её, пока они переваливали через гору, и заметил, какой у неё потёртый джемпер – иначе, с какой стати купил бы эту шерсть? Её джемпер был тесным и коротким, и плотно облегал тело. Груди её были немного великоваты, и хотя она пользовалась лифчиком больше похожим на жилет, чтобы сдержать их, они всё равно выступали из джемпера. Да и низ тела этот джемпер уже не закрывал.

У неё были две кочки спереди и кочка сзади, и Цзинцю знала, что фигура её отталкивающая. В школе был тест, определявший хорошая ли у девушки фигура. Если, встав к стене, она могла прижать к ней тело так, что просвета не оставалось, то она обладала прямой и привлекательной фигурой. Цзинцю никогда не проходила этот тест. Спереди её груди выступали слишком сильно, да и сзади между стеной и её телом зияли промежутки. Друзья смеялись над ней, называя её трёхмильным перегибом.

Мать купила шерсть для этого джемпера, когда Цзинцю было три или четыре года. Мать не умела вязать, и ей пришлось заплатить кому-то за работу, но несмотря на то, пряжи было много – а главным образом, из-за вязальщицы, сознательно расходовавшей шерсть впустую – на выходе получились только два джемпера: один для Цзинцю и один для её брата.

Впоследствии, Цзинцю научилась вязать сама и распустила эти два джемпера, чтобы связать один. Несколько лет спустя она снова его распустила, добавила немного хлопка и связала ещё один джемпер. Прошли два года, и пора было опять распускать джемпер и добавлять шерсть. Джемпер превратился в буйство цветов, но поскольку Цзинцю стала к тому времени опытной вязальщицей, люди думали, что такой рисунок был её изобретением. Джемпер, однако, состарился, и шерсть стала ломкой, легко распадаясь на отдельные нити. Сначала она пыталась скручивать торчащие концы вместе так, чтобы разрывы были незаметными, но их становилось всё больше и больше – и один уже встречался с другим – так что ей приходилось связывать их вместе и забывать об этом. Так, снаружи её джемпер казался бесшовной сборной солянкой абстрактных цветов, непостижимо как соединёнными. Секрет был в изнанке: она была покрыта прыщиками узелков, как знаменитый овчинный жакет, который Председатель Mao носил на горе Цзинган, его шерстяные пряди завились до их естественного состояния.