Чтение онлайн

— Ого, там уже толпа, — заметил Чарли, когда мы приблизились к берегу.

В основном у лестницы стояли портовые рабочие и речники, однако я приметил в толпе несколько дамских шляпок; слышался возбужденный лепет детей. Выйдя из лодки, я остановился на нижней ступени. Ко мне присоединились Чарли и Липп, оставив констебля караулить наше суденышко.

— Дорогу! Полиция! — крикнул я.

Никто не шелохнулся — пришлось повторить еще раз, уже громче.

За счет своего роста — почти шесть футов — я возвышался над собравшимися на добрую голову, и люди с недовольным ворчанием расступились. Липп и Чарли двигались у меня в кильватере, пока наша троица не подошла к телу. При виде трупа мое сердце екнуло. Тело мужчины лежало распростершись на второй, третьей и четвертой ступенях сверху. Лет сорока, одет прилично: хорошие брюки и ботинки, а на каштановых волосах, судя по смятой прическе, похоже, до падения сидела шляпа. Головной убор часто был полезен при расследовании — на подкладке мы нередко находили клеймо галантерейщика или даже имя владельца.

— На нем была шляпа? — спросил я, оглянувшись вокруг.

В толпе раздалось неясное бормотание, из которого мы сделали вывод, что шляпу сняли и, по всей видимости, уже заложили.

Вздохнув, я склонился над трупом. Осмотр начал с головы. На грязном сером камне — лишь несколько мазков крови. Учитывая наличие раны на виске, следовало предположить, что убийство произошло не здесь; тело перенесли и бросили на лестницу, чтобы скрыть место преступления. С другой стороны, мужчина мог поскользнуться и удариться головой, а кровь смыл вчерашний дождь. Густой запах джина, исходивший от погибшего, перебивал поднимающуюся с реки вонь.

— Сэр, — шепнул Липп, указав на левую руку трупа.

Два его пальца были расплющены — традиционное наказание игрока, вовремя не выплатившего карточный долг.

Я осмотрел и вторую руку: колец нет. Обшарил карманы. Несколько монет, пара булавок, две квитанции. Бумага промокла, текст не разобрать. Документов не было — а значит, нам следовало выяснить, где этого человека последний раз видели живым.

Пьяница и игрок… Стало быть, придется проверить определенные заведения, клиенты которых не слишком расположены к добровольным признаниям.

— Чарли, сделай с него рисунок. Заберу с собой, посмотрим — может, его кто-то и опознает. Еще один отправишь в Ярд. Возможно, там есть заявление о пропавшем мужчине. Липп, вы с констеблем потом перевезете тело в морг. Спросите там Оукса — скажите ему, что я зайду завтра утром.

— Слушаюсь, сэр.

Чарли уже достал карандаш и альбом. Через десять минут ему удалось добиться хорошего сходства, разве что рану наш художник предпочел опустить. Вырвав лист, вручил его мне.

— Молодец, — похвалил его я, скатал рисунок, а Чарли уже принялся за второй портрет.

Липп вернулся к лодке и достал из нее брезентовые носилки, на которых обычно уносили тела жертв с места происшествия. Дождавшись, когда Чарли закончит, я помог положить на них труп, и Липп с констеблем, взявшись за рукояти, осторожно перенесли жертву в наше суденышко.

День я провел, переходя из одного паба в другой. По пути заглядывал и в игорные заведения. Начал с тех, что ближе к реке, и постепенно продвигался дальше. В какой-то момент остановился: ведь если мужчина был пьян, вряд ли ему удалось бы проделать длинный путь до реки, а привести его туда силком, даже вдвоем — задача не из легких.

Кому-то подобная работенка покажется утомительной, однако я против обычной полицейской рутины ничего не имел. Упорство, как правило, приносило результат. Однако я обошел уже тринадцать заведений, а погибшего так никто и не опознал — ни бармены, ни посетители, ни проститутки.

Что за дьявол…

Я критически воззрился на рисунок. Портрет хороший. Что же это за человек, которого никто не знает? В моем плане на сегодня остался последний паб.

На рисунок там смотрели с сожалением, покачивали головами, и я, плюнув на все, заказал себе тушеной говядины и эля. Взял с соседнего стола «Стэндард». Сразу под сгибом газетного листа шла заметка о вчерашнем ночном происшествии в Уайтчепеле: три человека пострадали, сгорела лавочка. Еще одна… Заметка завершалась обычным в таких случаях выводом: «характерная для ирландцев воинственность». Нахмурившись, я доел свое блюдо, а когда вышел из паба, колокола церкви на Ямайка-роуд отзвонили пять.

Пора обратно на Уоппинг-стрит. О встрече с О’Хаганом я не забыл, однако сперва следовало занести события дня на бумагу.

Тем не менее, возвращаясь к реке, я заглянул в закусочную, в табачную лавку и в аптеку. Везде показывал портрет жертвы, однако успеха не добился. Очень похоже, что человек этот совсем из другого района Лондона. Видимо, и впрямь его тело перенесли в Саутворк, чтобы скрыть обстоятельства смерти. Оставалось надеяться, что кто-то уже принес заявление о его исчезновении в Скотланд-Ярд. Впрочем, есть люди, которые никому не нужны, и мне всегда становится грустно от подобных мыслей.

Стоя на лестнице, где нашли погибшего мужчину, я скользнул взглядом по реке. Солнце уже скрывалось за кромкой темной воды, однако обычный лондонский день все еще продолжался: десятки судов спешили по своим делам, стремясь к портам назначения.

В принципе, труп могло принести к Ист-лейн течением — смотря сколько часов назад произошло убийство. Не исключено, что тело приплыло даже из Уайтчепела. Уж не связано ли это происшествие с недавно произошедшими там случаями насилия? С другой стороны, мне приходилось сталкиваться и с более необычными совпадениями.

Завершив составление рапорта, я покинул Уоппинг и пошел мимо лондонских доков в направлении Слоун-стрит, где на перекрестке с Хэкфорд находился паб «Гусак и гусыня». В памяти всплыли те деньки, когда мы с Пэтом Дойлом, разжившись несколькими заработанными в порту шиллингами, заглядывали сюда на огонек. Мы обходили стороной такие заведения, как «Английская жемчужина» или «Барабан и чертополох», расположенные по соседству, а здесь ирландских докеров ждал радушный прием. Стены зала с низкими потолками были украшены ржавыми мечами; над камином красовался кельтский крест. Подхватывая фривольные напевы посетителей, мы с Пэтом после пары пинт чувствовали себя настоящими мужчинами, ирландцами, принадлежащими к дружному сообществу. С сожалением признаю, что мне нравилось, когда из заведения выпроваживали англичан.

Жизнь на доках была нелегкой. Начальник порта, Смитсон, обычно нанимал нас с Пэтом вместе — знал, что вдвоем мы осилим вчетверо больший объем работ, чем отдельно взятый портовый рабочий. И все же наши достоинства не мешали ему обходиться с нами как нельзя хуже. Если оказывалась свободной хромоногая тачка с болтающимся колесом, она обязательно доставалась нам, причем на целый день. Попытавшись заняться ее ремонтом, мы немедленно получали штраф за простой. Порой тачки нам не выдавали вовсе, и мы с Пэтом таскали грузы на своем горбу. Иногда лопались поврежденные тюки с чаем; понятно, кто оказывался крайним. Мы с Пэтом в основном держались наособицу, хотя и подружились с несколькими ирландцами постарше, которых начальство нанимало регулярно. Выполняли свою работу, на рожон не лезли, никому не мешали, и все же Смитсон нередко обзывал нас чертовыми ирландскими недоумками. Подобные случаи заставляли меня здорово нервничать, потому что Пэт каждый раз порывался сбросить с плеч мешок — так чесались кулаки. Приходилось ему напоминать, что деньги нас интересуют куда больше, чем месть Смитсону. Мне и самому осточертело такое отношение, однако выбора у нас не было.

Именно в доках я понял, что значит быть ирландцем в Лондоне, ибо в сплошь ирландском Уайтчепеле мы с предубеждением не сталкивались. Когда в Ирландии наступили голодные годы, мои родители, как и сотни их соотечественников, отплыли из Дублина в Ливерпуль. Вдоль берегов реки Мерси образовалась достаточно крупная диаспора, и англичане там почти не встречались.

Отец, хороший мастер по серебру, в Ливерпуле работы по специальности не нашел — таких умельцев там было не счесть, — и они с мамой переехали в Уайтчепел. В Лондоне в то время царили антиирландские настроения, так что синеглазого брюнета по фамилии Корраван, говорившего с типичным акцентом графства Арма, нанимать никто не разбежался. Мама меня в их дела никогда не посвящала, но отец занялся тем же, чем и многие соотечественники. От своего ремесла он не отказался, просто стал фальшивомонетчиком. Штамповал в каком-то подвале пенсы с шиллингами, и ночью, когда появлялся дома, от его одежды исходили едкие пары. Умер отец, когда мне исполнилось три года, и я его толком не помнил. Впрочем, запахи прогорклого жира и масла, а также горький привкус цианида отложились в моей памяти навсегда.