Чтение онлайн

Воздвигли помост, и эмир Абдулла расположился там с офицерами турецкого гарнизона, явившись посмотреть представление. У меня душа ушла в пятки, когда я увидел, как выстраивается оркестр губернатора. Последовал краткий музыкальный концерт: «Боже, храни» к настоящему времени улучшился настолько, что можно было хотя бы узнать мелодию, затем снова «Принц Ойген», потом что-то (как мне кажется) из «Пиратов Пензанса», наконец (когда мы уже собирались запустить двигатель) «Наш Господь — нерушимая крепость».

Мечтая о том, чтобы последняя мелодия не звучала настолько похоже на «Марш мертвецов», я велел Кайнделю крутануть пропеллер. Потребовалось повторить три или четыре раза, прежде чем двигатель застучал, отрыгивая дым от низкосортного топлива. Многочисленные собравшиеся разразились приветственными криками — они никогда в жизни не видели подобного шоу. Я толкнул вперед ручку дросселя. Планер начал яростно дрожать из-за комбинации перекошенного двигателя и несбалансированного пропеллера. Кайндель лежал на крыле рядом со мной, а сквозь грохот пробивались едва узнаваемые звуки «Марша Радецкого», крики, стук копыт и выстрелы в воздух всадников шарифа.

— Все в порядке, герр лейтенант? Сказать, чтоб начинали?

— Бога ради, Кайндель, эта штуковина сейчас сама развалится от тряски!

— Тогда надо хоть немного проехаться: наши арабские друзья сильно расстроятся, если мы не обеспечим им хоть какое-то зрелище.

Я оглядел толпу и понял, о чем он говорит: на кону престиж всего австро-германского альянса.

— Хорошо, тогда давайте начнем. Найдете мое последнее письмо у меня комнате.

Я толкнул рукоятку дросселя на полную мощность. Дрожание увеличилось до бешеной конвульсии, и самолет запрыгал по каменистой равнине. Если бы я смог просто пролететь по воздуху хоть несколько метров, а потом снова приземлиться, то конечно, этого было бы достаточно...

Как мне потом сказали, «Ньюпор» ненадолго оторвался от земли, прежде чем снова упал в облако пыли и развалился на равнине позорной кучей. Помню лишь, меня вытаскивали из-под обломков Кайндель и пара турецких солдат, когда несчастная штуковина начала гореть. Лишь вмешательство войск гарнизона спасло нас обоих, иначе нас как самозванцев разорвала бы на куски толпа.

Тем не менее, как гласит пословица, нет худа без добра, и, поскольку общественность сочла нас шарлатанами, это означало, что внезапно и чудесным образом вдруг появилось разрешение на поездку в Аль-Улу, поскольку теперь как эмир Абдулла, так и губернатор хотели избежать потери престижа. Мы отправились в путь на рассвете последнего дня 1914 года, выехав через боковые ворота Таифы как можно незаметнее — на верблюдах, под конвоем из тридцати турецких жандармов, необходимых, чтобы защитить нас от повстанцев, бандитов, религиозных фанатиков и просто честных убийц, коими кишела эта часть Аравии.

Наше путешествие до железнодорожной станции в Аль-Уле, полагаю, составляло около семи сотен километров, хотя показалось гораздо длиннее. Первые пару дней выдались не столь уж плохими, за исключением резкого зимнего ветра с гор. Но как только мы спустились на караванный путь в низины к востоку от Мекки, каждый последующий день стал еще один взносом по дороге в чистилище.

Если бы обитателям ада предложили отправиться на однодневную экскурсию в Харрат-Кишиб, то думаю, большинство, взглянув разок, решило бы, что в аду не так уж плохо. Даже посреди арабской зимы полуденный зной и яркий свет поражали интенсивностью, а их отражение от песка, похожего на грубо измельченную слюду, только ухудшало ситуацию.

Вскоре караванный путь, направляющийся к Медине — старая дорога хаджа — исчез, так что в те дни, когда на небе отсутствовали звезды, чтобы руководствоваться ими, я страдал от постоянного опасения, что в результате предательства или некомпетентности наш эскорт (состоящий в основном из городских арабов) бросит нас умирать в пустыне от жажды и теплового удара. Разумеется, по пути не было недостатка в напоминаниях, что именно такая судьба может нас ожидать. Каждые несколько километров грустная кучка костей — обычно животных, но иногда и человеческих, служила молчаливым свидетелем судьбы каравана, закончившего свой путь прямо здесь.

Я никогда прежде не думал, что простое слово «пустыня» может включать в себя так много градаций сухости, так много типов грунта или так много типов погоды: иногда своего рода скудное степное пастбище, иногда бесплодная каменистая гладь или голые скалы, иногда запутанные поля черного базальта, похожие на окаменевшую шоколадную глазурь, иногда переносимые ветром песчаные дюны, напоминающие нескончаемый морской берег.

Но где бы мы ни были, песок скрипел на зубах, забивался в рот и ноздри, проникал под одежду. И всегда ветер: горячий и иссушающий в низинах, холодный и смешанный с мелким дождем или даже колким снегом, когда мы еще раз поднялись на горное плато к северу от Медины. Да и езда на верблюде — то еще удовольствие.

Мы трое — моряки с большим стажем, но все равно раскачивающаяся походка этих зверюг постоянно вызывала у нас приступы тошноты, которую никак не облегчал отвратительный запах самих верблюдов. У каждого имелся свой постоянный и назойливый рой мух, вьющихся вокруг выделительных отверстий животного, а когда им это надоедало, роившихся над нами и нашей пищей. Так что из-за мух, песка, постоянно потрескавшейся кожи, солнечных бликов и невозможности помыться мы вскоре все обзавелись прекрасной коллекцией фурункулов и язв.

Каждый день походил на предыдущий: подъем за час до рассвета, когда холод и острые камни делали дальнейший сон невозможным, затем разминка ноющих конечностей, завтрак, состоящий из получашки солоноватой воды и горсти грязноватых фиников, затем тряска верхом до темноты с коротким перерывом в полдень, ужин из вареного ячменя или риса с толикой топленого масла, затем попытка поспать, пока сияние короткого рассвета не разрывало темноту над усталым маленьким отрядом, готовя к тяготам нового дня.

Примерно десятого января мы наткнулись на посыльного, который сообщил, что Медина находится в состоянии, близком к восстанию. Нам пришлось сделать большой крюк к востоку, чтобы ее обойти. Если мы попытаемся войти в город, предупредил он, ни христиане, ни турки скорее всего не выйдут живыми. На прошлой неделе три германских моряка торгового флота уже попытались, сказал он, опробовав тот же маршрут после побега с парохода компании «ГАПАГ» [86] , захваченного в качестве добычи в Адене. Однажды утром их голые изуродованные трупы нашли сброшенными со стен. Несколько раз на нашем пути встречались группы вооруженных всадников, которые сопровождали нас в течение нескольких часов, но не стреляли, очевидно, взвешивая наши силы и решая, можно ли на нас напасть и ограбить. Но несмотря на все трудности и опасности, я прикинул, что мы проходили по сорок-пятьдесят километров в день по направлению к Аль-Уле и железной дороге.

То есть к семнадцатому января, по моим подсчетам, мы находились менее чем в восьмидесяти километрах к югу от железнодорожной станции. Время близилось к полудню, и мы пересекали область низких дюн в неглубоком бассейне между холмами из песчаника. Мы были между Вади аль Джизл на западе и трассой железной дороги Хиджаз в нескольких километрах от холмов к востоку. Мы могли бы просто двигаться вдоль железнодорожной линии, но проводники отговорили. Они утверждали, что бедуины так часто устраивают набеги на железную дорогу, что следуя вдоль неё, можно подвергнуться нападению. Неожиданно среди наших провожатых началась какая-то суматоха и раздались крики, а затем в сухом, чистом воздухе затрещали выстрелы.