Чтение онлайн

Лотар положил трубку. Вид у него был сердитый.

– Что творится в этом городе. Честное слово, я сделаюсь больным. Эти собственники готовы воздвигнуть баррикады, чтобы отгородиться от остальных районов города и никого к себе не подпускать на пушечный выстрел. Итак, по одну сторону – чистенький благоустроенный квартал, по другую – унылый ландшафт развалюх, ждущих ремонта, где неимущие пытаются спасти свои жилища от бульдозеров. Это же будет своего рода гражданская война.

Я знал за ним склонность преувеличивать.

– Каких-то мелких владельцев, раздраженных тем, что кто-то там залез в их сад, ты уже причисляешь к разряду собственников. Да они сами жалкие люди.

– Дружище, ты не видишь, к чему все сводится. Люди дрожат уже за самую крохотную собственность и готовы стоять за нее на смерть. Кто имеет работу, уже борется за место против всякого конкурента. Только и слышишь: «Гоните иностранцев!» – и прочую подобную чушь. Мелкие садовники приходят в свои сады с винтовками не для того, чтобы палить из них по птицам. В благоустроенных кварталах образуются вооруженные отряды против турок и панков.

– Но из-за этого ты не должен на меня кричать.

Он озадаченно посмотрел на меня.

– Я кричал?

– Ну да.

– Извини, но все это у меня уже в печенках сидит. Слава богу, что я не имею никакого отношения к Катиному репортажу о доме престарелых. Подобные вещи меня угнетают. Я лучше буду писать о музыкальных ансамблях. Осенью приезжает Мафай. Будем давать интервью с ним?

– Если мы поместим на обложке его портрет и дадим в придачу к нему броский текст, то, думаю, сможем продать по крайней мере на 5 тысяч экземпляров больше.

Лотар сварил кофе. Я вытащил из машинки лист и, вставив новый, начал печатать перечень кинофильмов.

Рената уже ждала меня полчаса, когда я пришел в закусочную. Она не обиделась, только спросила: «Сумасшедший день?»

Я кивнул. Она все сводила к кратким формулам. Мне это нравилось.

Пахло чесноком и орегано. Я признался, что пицца не вызывает у меня восторга, но я люблю ходить в такие забегаловки, потому что мне нравятся их запахи.

Рената курила торопливыми частыми затяжками. Я видел, что она переживает из-за чего-то.

Мы заказали бутылку красного вина, пиццу «четыре времени года» для Ренаты и двойную порцию крестьянского салата для меня.

Вид у Ренаты был невыспавшийся.

Я тронул ее за руку.

– Что тебя точит?

Она сидела, опустив глаза.

– Ах, эта Катина затея, – проговорила она, не отрывая взгляда от скатерти, как будто нашла на ней что-то такое интересное. – Нет, ты не подумай, будто я боюсь, что нас разоблачат, если бы только это… Мне не нравится все это по существу.

Она подняла на меня глаза.

– Что именно?

– Я вижу здесь что-то ложное. Вы хотите ввести в заблуждение… Это нечестно. У Кати предвзятое суждение обо всем этом. Она хочет только подтвердить свои предположения. Ей в голову не приходит, что на это можно посмотреть глазами санитара или медсестры. Да, стариков пичкают таблетками с целью иммобилизации! Но почему? Вовсе не потому, что они садисты! Они просто физически не справляются. Они перегружены. Людей не хватает. Что им делать в такой ситуации? Конечно же, нет ничего хорошего в том, что людей держат на катетере… Все так. Но ты хоть раз обслуживал отделение?

Я покачал головой.

– Вот видишь. И Катя тоже. Вы не представляете себе, что это такое. Сестра, я хочу пить. Сестра, я хочу в туалет. Сестра, у меня болит голова. Сестра, какой у меня анализ крови? Когда придет главный врач? А почта есть для меня? Сестра, куда вы пропали? У меня судно полное, пахнет. Вы не могли бы меня причесать? Чай был холодный, когда будет горячий?

Она, пожалуй, не прервала бы свою речь, не помешай ей кельнер, который подошел к нам с вином. Он осторожно поставил бутылку на стол.

– Мы сами разольем, – остановил я его.

Мне вино показалось чересчур сладким. А Ренате пришлось по вкусу. Она держала бокал обеими руками перед собой и поверх него смотрела на меня.

– Вы хотите наделать шуму статьей. Рассчитываете на эффектную историю, которая повысит ваш тираж. И потому уцепились за перегруженный медперсонал. Я считаю, это нечестно, и у меня какое-то нехорошее чувство…

Я перебил ее, сказав, что пью за ее здоровье.

– А это уже нечестно с твоей стороны. Катя хочет написать репортаж изнутри дома престарелых. Вещь вполне допустимая, хотя и не совсем законная. Журналисты часто стоят перед выбором. Когда не хотят удовлетворяться официальными заявлениями, то вынуждены прибегать к необычным приемам.

– Гм… – Она снова опустила глаза. – Меня пугают черно-белые краски. Понимаешь? Тут бедные старики, там какие-то садисты санитары.

Нам принесли еду.

Я понимал, что ее могло смущать. И все-таки это было не в характере Кати – ополчаться на маленьких людей. Наоборот. Это должна была быть какая-нибудь важная персона. Она не ставила своей целью атаковать других, помельче.

– Если из Катиного репортажа будет видно, что персонал перегружен, то это только может пойти па пользу персоналу; наверняка из этого сделают соответствующий вывод, то есть, что нужно увеличить штат.

– Надо надеяться, – сказала Рената.

Это было похоже на примирение. Мы переменили тему разговора. Я пытался рассуждать о живописи, произносил умные фразы. Потом мы договорились, что в конце следующего месяца съездим на несколько дней в Париж. Мы хотели вместе посетить Лувр.

Катя слушала вполуха, когда сестра объясняла ей, что и как делать, подводила к шкафчикам с медикаментами, рассказывала, как проходят обычно вечер и ночь. Она была в таком сильном возбуждении, что просто не могла сосредоточиться на словах сестры.

Через час она осталась одна. Она сидела в небольшой комнате с окошком, выходившим в коридор. Там горела только одна сигнальная лампочка. Катя могла наблюдать каждую дверь и лампочки экстренного вызова. В случае необходимости она должна была вызвать врача.

«Ночь проходит, как правило, спокойно, – говорила ей сестра. – Вы взяли с собой что-нибудь читать? Вечером пациентам дают успокоительное средство. Так что ночью они спят. Конечно, никогда нельзя быть уверенным…» Эти слова Катя записала себе в блокнот. В обвинениях «седых пантер», видимо, была доля истины.