Чтение онлайн

Яэль подняла глаза и сказала:

— Кто знает, когда мы снова увидимся. Расскажите мне о себе, господин Хемдат.

Хемдат улыбнулся:

— Что же вам рассказать, сударыня?

Яэль пригладила волосы и сказала:

— Расскажите, кто вы. — Хемдат молча посмотрел на нее. Она состроила обиженную гримасу: — Я не в том смысле спрашиваю, сионист вы или боролись с царизмом. У меня в детстве был друг, который написал мне в дневнике: наша жизнь так же бессмысленна, как сухое дерево. Правда, красивое выражение? Так этот мой друг говорил: «Я не спрашиваю, в какой партии ты числишься, я спрашиваю, кто ты?» То есть вы, господин Хемдат, вы сами по себе, кто вы?

Хемдат откинул голову и задумчиво сказал:

— Кто я? Я — уснувший принц, которого любовь пробуждает для нового прекрасного сна. Я — попрошайка с рваной сумой, который вымаливает любовь и кладет ее в эту рваную сумку.

Яэль до сих пор не вернулась. А он, затерянный в яффской толпе, ходит, досадуя и злясь. Зачем он здесь? Для чего приехал? Душа его истерзана муками, и страдания его с каждым днем только сильнее. В пустыне времени блуждает он, точно стон одинокого сердца, точно давно погасшая искра. Все те же запутанные пути перед ним, залитые беспощадным солнечным светом. Все прочерчено мучительно резкими линиями, и даже безмятежные травы не смеют поднять головы. Хемдат проходит по улицам, и его полуденная тень идет перед ним. Как уродливо уменьшено его тело, как укорочены ноги! Одной ступни хватило бы покрыть всю ногу от бедра донизу.

А минувшая жизнь, полная грусти и скуки, все стоит перед его глазами, как будто он смотрит в серое металлическое зеркало. И словно в зеркале он видит предвестье своих грядущих дней. Дней без надежды, без перемен и без воздаяния. Пусто в зеркале, нет ни лиц, ни картин, ничего. Словно другое зеркало отражается в этом. Та же бесконечная пустота, что окружает его и теснит его сердце. Глаза хотели бы излить беду слезами, облегчить душу, но это солнце — оно ведь иссушит каждую слезинку, даже еще не пролитую. И все же в его сердце теплится надежда, и он говорит себе: «Это меланхолия, она пройдет. Вот посплю с утра до вечера, потом вымоюсь горячей водой и встану новым человеком».

Он ждал зимы. Завоют холодные ветра, море будет грохотать во всю свою мощь. А он будет лежать на постели, под теплым одеялом. Выспавшись всласть, поднимется здоровый, веселый и бодрый. Придут дни, когда он наконец сядет и напишет свою большую повесть. В чайнике закипит вода, в чашке будет пениться кофе. Как сладок цветущий в саду этрог [17] , как величаво шествует луна в небесах! [18] Как ароматен запах побегов, какое множество звезд услаждают ночное безмолвие! И пишет, и пишет Хемдат, и выплескивает слезы души своей в морскую голубизну ночи.

Мерно шагает по пыльной яффской улице вереница верблюдов. Медленно ступает четвероногий грузчик, неся на спине груз, вдвое больший, чем он сам. А за ним другой такой же, идет и поет свою верблюжью песню: «Господи, дай мне сил, Господи!» Торопливо бегут людишки, вот и госпожа Илонит спешит куда-то. Зубной врач развалился в коляске, а балагула с козел кричит: «Всего за дюжину грошей вырываем порченые зубы у людей! Налетай, подешевело!» Люди толпятся вокруг коляски, и врач на ходу вырывает у них темные зубы. Рынок шумит, арабы стоят на ящиках, набитых чашками и бутылками, и продают прохожим прохладительные напитки, и их шляпы-панамки сверкают в море красных турецких фесок. На пороге лавок сидят торговцы и зычными голосами предлагают рулоны шерсти и цветные наряды, и тут же греки сидят на земле и жарят мясо на углях. У входа в мясную лавку висит кусок мяса, украшенный золотой мишурой, и кучи мух, ос и комаров копошатся на нем, и фальшивое золото слепит глаза. Старый араб сидит на мешке с бананами и неторопливо вручает их покупателям, и люди стоят вокруг, едят бананы и бросают на землю кожуру. Идут моряки разных стран, высоко задрав голову, и у каждого грудь колесом, словно бы для того, чтобы прижать к ней всех местных девиц сразу, и глаза их с жадностью провожают каждую женщину. Толстые торговки сидят полукругом и продают садовые цветы и дикие розы. Все, пришедшие в сей мир, заняты чем-то, один лишь несчастный Хемдат оторван от жизни. Говорит себе Хемдат: «Нельзя так жить. Не пойти ли мне к Клюгеру?» В былые времена, когда он регулярно секретарствовал у Клюгера, Хемдат порой заходил к нему и даже иногда выпивал с ним. Может, Клюгер знает, что с Яэлью? От всех клюгеровских денег у Хемдата осталось два медяка. На один он купил букет роз, на другой позвал чистильщика, чтобы почистил ему обувь. Сразу двое схватились за его туфли, один кричит: «Я почищу!» — и другой кричит: «Я почищу!» Даже до туфель у них не дошло: один выхватил скамеечку у другого и швырнул ему в голову. Кровь полилась у того по лицу и стала заливать глаза, а в это время третий схватил ногу Хемдата. Когда он кончил, Хемдат бросил ему монету, чистильщик подпрыгнул, поймал монету на лету и убежал, насвистывая.

«Все чем-то заняты и что-то делают, все чем-то заняты и что-то делают», — твердит Хемдат, чтобы и себя поторопить к действию. Да, он тоже будет что-то делать. Он не будет сидеть сложа руки. Жажда деятельности вдруг овладела им, желание работать и что-то делать, как все. Вот вернется Яэль, а у него в кармане уже не будет пусто. Глупо он сделал, что отказался от работы у доктора. Хорошая должность была у него, а он ее бросил.

В больничном коридоре он увидел человека, который поранил себе руку на работе и теперь лежал, скрючившись, на койке, точно поломанное колесо в ожидании починки. Хемдат сел, держась напряженно и неподвижно, потому что ему было неловко двигаться на глазах у человека, который не мог шевельнуть рукой. Он сидел, положив ногу на ногу, и смотрел на море. С севера приближался корабль, его нос уже был обращен в сторону гавани. Еще немного, и он бросит якорь в яффском порту, и новые люди сойдут с него на берег Страны Израиля. Новые люди с новыми надеждами. С новыми надеждами, со старыми проблемами.

Пришел доктор Клюгер и первым делом занялся больным. Закончив с ним, он продиктовал Хемдату несколько писем. Хемдат вернулся домой усталый и разбитый, с тяжелой головой. Бессильно растянулся на кровати в надежде заснуть, но в голове все ворочалась дневная тяжесть, и кончики нервов копошились во всем теле, точно маленькие червячки. В мозгу стоял туман, ему нужен был врач. Вот он едет, зубной врач в коляске. Сейчас он вырвет ему порченый мозг, и Хемдату сразу станет легче. Он лежал на кровати, и на него наплывал страх помешательства. Кто знает, чем это кончится! А вдруг он завтра проснется, утратив разум? Хотя по линии отца он происходил из древнего знатного рода, но жизненная сила этой семьи была уже на исходе, а он сам, пошедший другим путем, был совсем еще молод, даже жизни не вкусил как следует. Впрочем, рабби Нахман из Брацлава, светлой памяти, неслучайно говорил, что, бывает, иной человек восемнадцати лет испытал в жизни больше, чем старик в семьдесят. Он вдруг вспомнил одну свою красавицу родственницу, которая тоже пошла наперекор родовым традициям. У нее был хороший голос, и она хотела стать певицей, но родители решительно возражали против этого. Тогда она взяла и уехала в Вену. Мыкалась там без гроша, много трудилась и мало ела, и все это в ожидании того дня, когда она поднимется наконец на сцену и труды ее будут вознаграждены. Но надежды ее оказались больше ее сил, которые были на исходе. Она действительно удостоилась выйти на сцену, и множество людей пришло послушать ее пение, но как только она открыла рот, кровь хлынула у нее из горла. Потом за ней приехали родители, забрали ее домой, вызвали врачей и стали ухаживать за ней. И сейчас она лежит там, дома, в своей комнате, и никуда из нее не выходит. Разум ее потускнел, и голос пропал, и она вечно укутана во все белое, и вся ее комната белая — белые стены и белые ковры на полу. Иногда ее навещает врач и приносит ей красные розы, и тогда она встает и осыпает их белым пухом, и в огромном комнатном зеркале вновь отражается безукоризненная белизна.

Из-за этой вечной белизны она утратила способность видеть в темноте. Однажды Хемдат зашел к ней, когда уже стало темнеть. Ее взгляд неотрывно следил за его шагами, но она не видела его. Тогда она вдруг встала, протянула свои длинные холодные пальцы и начала ощупывать его лоб, и виски, и глаза, а потом сказала: «Хемдат».

Хемдат вскочил на постели. Ему почудилось, что это Яэль позвала его по имени. Как жестоко он ошибся! Никто его не звал, чувства обманули его. Он снова лег, охваченный грустью. Он лежал, но душа его уже не хотела лежать. Если тебе нечего делать у Клюгера, сиди дома за своим столом и работай сам. Ты, кажется, хотел перевести роман Якобсена «Нильс Люне»? Так садись и переводи. Хемдат встал, вынул лист бумаги и достал ручку. Но оказалось, что перо в ручке уже заржавело, и поэтому Хемдат не смог написать ни строчки. Но ничего — лиха беда начало.

По утрам Хемдат выходил на балкон и смотрел в сторону Эмек-Рефаим, где проходила железная дорога. Вдали сверкали отполированные железнодорожные рельсы. Дважды в день по ним проходил поезд. Поедет Яэль Хают, увидит его через окошко, позовет: «Привет, привет, привет». А в глубине души он даже думал иногда о невинном поцелуе. Яэль придет к нему, она увидит его за работой, и он запечатлеет на ее красивом лице свой целомудренный поцелуй. Сейчас он уже не гоняется за случайными поцелуями, но ее спокойное лицо волнует его сердце, и губы его жаждут освежающего прикосновения. Когда-нибудь, когда он состарится, он решится ее поцеловать, и никто его ни в чем не заподозрит. О да, он знает, что лицо Яэли уже знает вкус поцелуев, но поцелуи для нее — это святое, они не оскверняют ее лицо.

Он опять ничего не сделал. Солнце пылало, и его жаркие лучи жалили кожу, точно летние комары. Этот зной парализует всякую силу воли. Горячее сердце в сочетании с пылающим днем — плохое состояние для работы. А Хемдат еще помнил те первые дни в Стране, когда роса его души ложилась на листы бумаги и бутоны цветов, и его поэмы росли и расцветали, точно сами собой, и спиртовка непрерывно облизывала кофеварку, и он пил кофе, чашку за чашкой. Он решил возродить ту давнюю рабочую атмосферу и снова начал варить себе кофе. Целыми днями он пил кофе, как воду. Уже не красная кровь текла в его жилах, а черный кофе. Он выпивал свой кофе и снова валился на кушетку, и лежал с открытыми глазами, с пустой головой, лежал и не чувствовал ничего, даже скуки, одну только усталость, тяжелую и затяжную усталость. О, кто даст мне покой, жаловался он, и собственный слабый голос раздражал его. Он лежал, не в силах шевельнуть рукой. Лежал, как мертвый, и душа ушла из него [19] .

Издали послышался шум идущего состава. Поезд гудел и приближался. Пугающий свист разорвал тишину долины. Поезд пронесся и исчез, оставив за собой извивающийся штопор иссиня-черного дыма. Хемдат вскочил и закричал: «Яэль!» Он торопливо подмел пол, расставил стулья и покрыл стол новой бумагой, потом помылся, сменил одежду и сел за стол. Тело его словно проснулось, пальцы образумились, ручка побежала по бумаге, и буквы за буквами так и посыпались из-под пера на лист, соединяясь в слова, и фразы, и строки. Как не поверить, что его перевод двинулся успешно?!