Чтение онлайн

Потому что мы все сосредоточены на пострадавшем, чтобы помочь ему. Передо мной уже не человек, который мне помог, а пациент, которому теперь должна помочь я, хоть я и крохотный винтик во всей этой системе.

Я сейчас почти робот. Вся усталость, что накопилась за эти дни вместе сегодняшним дежурством, ушла на второй план. Наоборот, во мне как будто прибавилось силы. Словно я выпила эликсир бодрости и сейчас чувствую себя прекрасно как никогда.

Под конец бросаю взгляд на Егора Свободина, имя которого я теперь знаю. Короткий взгляд. Сердце пропускает удар, но я тут же беру себя в руки. Осталось совсем немного.

По лбу бежит струйка пота.

И вот всё заканчивается.

— Молодцы! Хорошо поработали, — звучит голос завотделением.

И только после этого я выдыхаю. Будто за всё время операции ни сделала ни одного вздоха. На меня тут же накатывает усталость. И ноги дрожат, желая вот-вот подкоситься. Прикрываю глаза.

Всё получилось. С ним всё будет хорошо.

Выхожу из оперблока, снимая с головы шапочку. Корни волос влажные от пота. На миг останавливаюсь, желая успокоить дыхание и сердцебиение. Поворачиваюсь, чтобы сквозь матовое стекло посмотреть на Егора Свободина.

Я вижу только его силуэт, но знаю, что он жив, что опасность миновала, и теперь нам всем нужно уповать на время, которое, как известно, лучший лекарь.

Без сил прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

«Дыши, — умоляю я про себя, чувствуя, как из уголка глаза по скуле сползает слезинка, — живи! Пожалуйста, только живи!»

— Сонь, ты как? С тобой всё хорошо? — врывается в мои мысли голос. Открываю глаза и вижу Максима Давидовича, который пристально смотрит на меня.

— Да. Со мной всё хорошо, — голос хрипит от волнения и усталости, а ещё — от страха за жизнь Егора Свободина. Нахожу взглядом зава и спрашиваю то, что меня сейчас интересует больше всего: — Как он? С ним всё будет хорошо?

— Да, — кивает мужчина, не сводя с меня хмурого взгляда. — Пока побудет в реанимации, а завтра посмотрим на его состояние и, если всё будет хорошо, тогда переведём в обычную палату.

Я только киваю и, развернувшись, направляюсь в душ. Всё тело потное. Чувствую усталость и слабость.

Из клиники выхожу, когда на улице уже кромешная тьма. Лишь луна освещает город. Лёгкий мороз вместе с ветерком пробирается сквозь толстую и теплую одежду. Ёжусь и делаю шаг. Завтра у меня выходной. Как и послезавтра. Поэтому я смогу узнать о состоянии Свободина только через два дня.

Напряжение и страх за его жизнь не оставляют меня. Лишь приглушаются усталостью.

Соня

Выходные дни тянутся катастрофически долго. Меня не отпускают страх и волнение. Я не нахожу себе места, бесцельно брожу по квартире, пытаюсь что-то делать, но мысли мои там, в больнице — в палате Егора Свободина. Я так ждала эти выходные — а теперь не знаю, как скорее промотать время, чтобы вновь оказаться на работе. Отказалась от встречи с друзьями, ссылаясь на то, что хочу выспаться. Но сон не идёт ко мне. Я забываюсь на пару часов, а потом вскакиваю с гулко бьющимся сердцем, потому что перед глазами он. Его лицо в шрамах и ссадинах.

Даже пару раз порывалась позвонить Ленке и узнать, как там пострадавший, которого мы оперировали. Рука тянулась за телефоном, искала нужный номер, но палец так и зависал над номером коллеги, я не решалась позвонить и поднести аппарат к уху, чтобы наконец узнать, как там он. Очнулся ли?

Я так и не смогла позвонить. Как бы мне ни хотелось узнать, как он…

Потому что понимала, как странно это будет выглядеть со стороны. Что подумает Канаева, и что потом непременно начнутся разговоры за моей спиной и предположения, почему я вдруг решила узнать о состоянии совсем мне не знакомого человека. Хоть и звезды гонок.

Я гипнотизировала взглядом телефон, мысленно умоляя Ленку позвонить мне: так я посреди непринуждённой болтовни могла бы невзначай спросить о нём. Но Канаева даром телепатии не обладала, поэтому телефон молчал. Ах, чёрт, я же сама всегда прошу, чтобы мне не звонили просто так, и Ленка наверняка считает, что оберегает меня, даёт мне отдохнуть.

В моей душе поселился стойкий страх, что, пока меня нет рядом, с ним обязательно что-то случится, а я об этом даже не узнаю. Меня бросало то в жар, то в холод. Руки опять начинали трястись, а сердце заходилось в судорогах.

Даже дышать было тяжело. Я пыталась отвлечься, расслабиться, дышать спокойно и ровно, чтобы прийти в себя и не думать ни о чём плохом. А верить. Верить, что всё будет хорошо.

В нашей клинике лучшие специалисты и, если что, они смогут ему помочь. Я не должна об этом волноваться.

Но перед глазами снова и снова появлялась та самая картина, когда он лежал на операционном столе. Бледный. Весь в ссадинах, царапинах и кровоподтёках.

Но каждый раз я брала себя и в руки и отгоняла все эти мысли в своей голове.

Он мне никто. Совершенно чужой для меня человек, и я не должна о нём думать, переживать, не находя себе места.

Я пыталась забыть и вновь вспоминала. И так по кругу. Казалось, что я схожу с ума, но поделать с собой ничего не могла. Даже старалась чем-то занять голову: пыталась читать и даже что-то приготовить. Но, увы, из этого ничего хорошего не получалось.

Текст никак не воспринимался. Приходилось несколько раз перечитывать одно и то же предложение, чтобы смысл воспринимался сознанием. Но даже это не помогало. С готовкой дело обстояло ещё хуже: у меня всё подгорело, и пришлось попросту выкинуть продукты в мусор.

Я металась из одного угла в другой. Лишь с исходом второго выходного дня я смогла успокоиться и взять себя в руки. Я дала себе установку, что об этом человеке я не должна думать. Никак не интересоваться, что с ним и как он.

Свободин Егор мне совершенно чужой человек.

Этому плану я следовала весь остаток второго выходного. Даже пораньше легла спать, чтобы утром встать свежей и выспавшейся. И, как ни странно, это сработало — утром я встала с хорошим настроением, даже не думая о том, о ком не должна была.

Даже погода мне сегодня улыбалась, что несказанно меня радовало. Солнце светило ярко и слегка пригревало несмотря на то, что всё ещё зима на улице. А снег серебрился и искрил под косыми лучами солнца.

На работу я пришла даже раньше, чем начиналась моя смена. Всех девчонок застала в сестренской, они что-то бурно обсуждали, держа кружки — наверняка с горячем чаем — в руках.

— Всем привет, — поздоровалась со всеми. — Что так бурно обсуждаете? — спросила я у них.

Мне пришлось прикусить язык, чтобы первым делом не поинтересоваться у Ленки, как состояние Егора Свободина. И пришёл ли он в себя. Но тут же себя оборвала. Я не должна думать о нём и интересоваться его самочувствием. Он лишь мой пациент, и ничего больше.