Чтение онлайн

– Значит, ты один из тех, кто способен оживить неодушевленный предмет, – серые глаза старика радостно блеснули. – Можешь передать игрушке частичку своей души и сделать ее волшебной.

– Не уверен, что у меня сейчас это получится, – я покачал головой, грея озябшие руки о теплую чашку. – Прошло много лет. Я не учился на артефактора, даже мудреных книг не читал по магической механике.

– Но талант в тебе живет по сей день. Магическая искорка теплится, – мастер Гессир указал на меня пальцем и встал из-за стола. – Так что, дружок, хочешь или нет, а если дорога тебе жизнь, то согласишься стать моим учеником.

– Пожалуй, мне придется согласиться, – вздохнул я, уныло глядя на отражение кончика носа в недопитом чае. – Выбора все равно у меня нет.

– Как тебя звать-то? – старый кукольник оглянулся, приоткрыв дверцу углового кухонного шкафчика.

– Райден, – ответил я.

– Ну что же, мой молодой ученик Райден… – мастер Гессир поставил передо мной на стол половину большого яблочного пирога. – Я надеюсь, у нас еще будет достаточно времени поболтать о том, что с тобой приключилось, каким попутным ветром занесло тебя в наш дальний тихий уголок из шумного большого города. А на сегодня, думается мне, хватит с тебя вопросов и допросов с пристрастием. Вижу, как ты устал. Вот еще пирогом с тобой поделюсь. Кушай на здоровье, считай, заслужил десерт своим согласием на обучение. Мадам Клатинда подрабатывает в маленькой пекарне. Она меня частенько угощает разными вкусностями в благодарность за волшебные игрушки для семерых ее внучат. Ты с ней скоро познакомишься, она тут частая гостья. И тебя своими фирменными пирогами не обделит.

Мастер Гессир подождал, пока я попробую кусок пирога и допью чай, после чего проводил меня в отгороженное пестрой занавеской крошечное подобие гостиной, где главной и единственной достопримечательностью был потрепанный годами раскладной диван.

– Здесь ты хоть ноги сможешь вытянуть для удобства. Я бы уступил свою кровать, но ты там вряд ли поместишься, – кукольник на минуту отошел куда-то и вернулся со свернутым пледом. – Держи для утепления… Желаю приятных сновидений.

Он дернул за свисающий с потолка шнурок, и свет погас. Мастер Гессир привычно потопал в темноте к своей спальне. Я на ощупь разложил диван, найдя нужные рычажки. Собрал в намеченное изголовье две тонкие декоративные подушки, снял тапочки, лег на непривычно жесткое и какое-то малость кривое ложе, укрылся пледом и постарался настроиться на сон. Это была непростая задача.

Да, меня не могло не утешать то, что я жив, мне даже повезло наесться досыта и найти теплое сухое место для ночлега. Подо мной, не считая шевеления диванных пружин, была надежная неподвижная твердь, а не стучащие по рельсам колеса поезда. Уличному бродяге и этого достаточно для счастья. Но я привык к совершенно другим условиям жизни. Несравнимо более комфортным и приятным по испытываемым ощущениям.

О, если б можно было повернуть время вспять… Я бы в столь поздний час оказался не в каморке престарелого кукольника, а в лучшем столичном кабаре. Шальные полуголые красотки в перьях и кружевах скакали бы на сцене прямо передо мной, закидывая длинные ноги выше головы… Это было бы прелестно. Сомкнув слипающиеся от усталости веки, я понадеялся, что те милые танцовщицы мне приснятся и в объятиях самой очаровательной из них я проведу незабываемую ночь…

Но, как назло, во сне мне явился черный паровоз, грохочущий и извергающий дым. Он мчался за мной, сойдя с рельсов и отцепив вагоны, а машинист и кочегар, высунувшись из окошек, грозили кулаками и кричали, что меня надо повесить за измену родине. Обвиняли в том, что из-за моей легкомысленности началась война. Мучимый кошмаром, я заворочался на старом диване и проснулся от скрипа пружин.

Райден

День за днем для меня проходили, как в бредовом кошмаре. Изо всех сил разума я пытался осознать неизбежность привыкания к своей новой роли, но все фибры души усердно сопротивлялись любым доводам и убеждениям. Я не мог смириться с удручающей ситуацией, грозившей затянуться на годы, если не на всю оставшуюся жизнь. Не мог принять свое теперь, прямо сказать, ничтожное положение в обществе.

От прискорбных раздумий отвлекали простые и понятные уроки, которые мне преподавал мастер Гессир. Подумать только, я учился делать игрушки. Сначала самые простые, для малышей, не начиненные сложной магической составляющей. Заодно старался маскировать само присутствие магии. Изделия не должны были фонить так явно, чтобы привлечь внимание специалиста из надзорной службы. Все наши с мастером “живые” творения были в своем роде подпольными. Мы не имели полагающихся для официальной деятельности такого рода дипломов артефактора и соответствующих лицензий.

В доставшемся мне портфеле покойного тезки я нашел его дневник, довольно толстую тетрадь, исписанную до предпоследней страницы. Читая его в свободные минуты, я все больше узнавал о жизни этого человека, случайно подарившего собственной гибелью мне шанс на спасение. Тот Райден с рождения был обречен на жалкое несчастное существование. В отличие от меня, с которого в ранние годы сдували пылинки гувернеры и няньки, этот бедолага вырос в приюте для неизлечимо больных детей.

В строчках дневника не раз он проклинал своих родителей – забулдыг, за то что зачали его в пьяном бреду, наградив целым букетом хворей, а потом еще и отказались от младенца. Обо всем этом он узнал от заведующей приюта, пожилой женщины, которая, как могла, заботилась о нем. Сверстники и старшие дети дразнили его, издевались над ним. У него не было друзей. Благодаря ходатайству заведующей и своему незаурядному уму тот Райден стал участником государственного конкурса юных талантов, сумел его выиграть и получить грант на оплату обучения в университете. После учебы парень устроился работать в Бюро экономического прогнозирования и там впервые за свою унылую жизнь влюбился.

Правда, безответно, еще и как назло, в дочь директора бюро, а не в простую служащую. Красавица, по которой он сходил с ума, лишь едко посмеивалась над его робкими попытками ухаживать за ней. После долгих бессонных терзаний он наконец решился прочитать возлюбленной посвященные ей стихи собственного сочинения. Но вместо хоть малейшего теплого отклика вздорная девица обозвала его хромым уродом и сказала, чтобы он больше даже смотреть в ее сторону не смел. Ослепленный любовью наивный бедняга не внял предупреждению. Вслед за стихами посвятил ей целую поэму. Закончилась эта история совсем не романтично.

Девица пожаловалась отцу, наврала, что парень пристает к ней, не дает проходу, и вообще, он похож на чокнутого маньяка, боится она его. Директор и не подумал разобраться, что на самом деле произошло. Уволил моего тезку, да еще в рекомендательном бланке ему такой дряни понаписал, чтобы ни один работодатель не рискнул взять его в сотрудники. Даже кочегаром в котельную его не приняли. Бедняга совсем впал в депрессию. Одинокий, никому не нужный в целом мире, всеми презираемый калека, он каждый вечер приходил на набережную к Горгульему мосту.

До самой темноты стоял там, на пронизывающем ветру, и думал, броситься прямо сейчас в реку или не брать грех на душу. И каждый раз наставления заведующей приютом, которая была очень набожной, брали верх над стремлением от отчаяния свести счеты с жизнью. Снова и снова парень уходил с моста домой, одетый в самое лучшее и дорогое, что удалось купить с первой зарплаты в бюро, покупал в одном и том же ларьке на ничтожно малое пособие остывшие пирожки на ужин, потом заходил в аптеку за льготными лекарствами и возвращался в каморку ветхого барака, которую ему выделило государство как жилье для сироты.

Мой тезка так живописно и ярко, в изысканных литературных выражениях, которым позавидовали бы иные маститые романисты, повествовал о своих болезнях, страданиях и злоключениях, что даже меня это душещипательное чтиво пробрало до колючих ощущений на сердце. А между тем я по жизни плевать хотел на всех сирых и убогих. Данная категория населения для меня просто не существовала в природе.

Мы словно находились в совершенно разных мирах, разделенных нерушимой прочной стеной. И вот стена неожиданно рухнула, еще и придавила меня, погребая под собой. Стоило мне осознать, что теперь придется продолжать существование в роли хромого нищего неудачника, и в тот же миг по макушке пробежала очень неприятная щекотка. Наверное, не будь мои роскошные ухоженные волосы, предмет гордости истинного аристократа, по привычке заплетены в тугую косу, они бы встали дыбом, как наэлектризованные.