Чтение онлайн

Иконку и камень они решили забрать с собой. Ну, негоже бросать икону в лесу. А камень … просто прозрачный камешек в красивой оплётке. Кому он теперь нужен?.. Да и зачем он Пименовне был нужен – тоже непонятно. На память, что ли, хранила. Теперь все равно не узнаешь.

Посидели еще немного, молча глядя перед собой.

– Домой надо, – как бы сама себе сказала Санька.

– Ага. Пошли… – глухо ответила Нюта.

Они встали и медленно, устало пошли вглубь леса. В ту сторону, где, они уверены, был дом. Вышли на ту самую дорогу, по которой еще два дня назад катили в неизвестность. Теперь шли, молча, не глядя друг на друга.

Сумерки подступили незаметно. Вот только что был виден каждый листик на придорожных цветах, каждый изгиб, каждый лепесток вместе со всеми мошками и бабочками. И вдруг словно кто-то, завершая картину, провел широкой мокрой кистью, чтобы вся картина слилась в единое неразрывное целое, в монолит, где детали уже почти не видны.

Девчонки шли, напряженно вглядываясь в окружающий лес. А в нем темнело очень быстро. Солнце, светившее низко сквозь путаницу ветвей, казалось, с каждой минутой запутывалось всё основательней, пока, наконец, не погасло совсем. Вместе с наступающей темнотой росла и тревога.

– Нюта, погоди.

– Что? Мы заблудились, да?

– Нет. Погоди. Надо осмотреться. Мне сдается, где-то здесь кривая сосна – старушечья рука. Надо найти её. С неё и дом увидим. Пошли.

Санька свернула в лес и пошла, разводя ветки и вглядываясь в кроны. Наконец она радостно закричала:

– Вон она. Нюта, нашла. Давай сюда бегом.

Нюта вроде прибавила шагу, но мрак отнимал дорогу, поэтому идти пришлось на ощупь, какое там бегом!

Сосна тонула в темноте, и Нюта не поняла, как Санька определила, что это именно та сосна. По запаху, что ли? Но когда, запрокинув голову, Нюта глянула в небо, сама убедилась: вот они – пять растопыренных пальцев– веток на фоне темно-синего звёздного неба… Один из них – указательный – словно грозил ему… Или показывал на него…

Всё вокруг было устлано мелкими хвойными сухими ветками. Санька уселась под деревом. Она сняла платок, постелила его на хвойную подушку, улеглась, свернувшись калачиком. Нюта тоже стянула с головы косынку и постелила рядом с Санькой.

– Придется здесь ночевать. Если даже и влезешь на сосну, всё равно вокруг тьма, ничего не увидим. Садись ближе. Так теплее будет.

– А медведь не придет? Или волк? Или ещё кто, похуже…

– Кто же это?

– Лесничий с урядником!

– Мне Крёстная рассказывала, что во всем лесу нет места спокойнее, чем под этой сосной. Говорила, заговорённое место. А кто здесь ночует, тому сны вещие снятся про будущее. Так что не бойся ничего. Спи, – зевая сказала Санька. Нюта легла рядом. Крепко обнявшись, они заснули тревожным сном, вздрагивая и просыпаясь то и дело.

До самой ранней зари Саньке снился большой чан с рыбами всех видов, размеров и расцветок. Она всё старалась поймать хоть одну. Но рыбки, вёрткие и скользкие, словно просачивались сквозь пальцы. В какой-то момент вода в чане потемнела, подернулась мутью. Санька перестала видеть рыб. Только волны на поверхности говорили о том, что они всё ещё там. И Санька забеспокоилась: не погибли бы. Схватила огромную зеленую ветку и начала ею мешать в чане. Вода понемногу просветлела. Саньке стало радостно до слёз. Так она и проснулась, всхлипывая и улыбаясь. Лежала с закрытыми глазами и по теплому дыханию понимала: рядом спит Нюта, которая в это же время видела во сне, как она, уже взрослая, в невероятно красивом белом платье, похожем на свадебное, едет совершенно одна в гремящем, почти пустом трамвае.

Однажды в Москве они с отцом ехали на трамвае в гости к известному московскому минерологу. Вагон почему-то назывался Букашкой. Яркое солнце за окнами трамвая, улыбчивые пассажиры, теплая папина рука… Когда эта картинка всплывала в памяти Нюты, она чувствовала себя счастливой. И теперь ей снился тот самый вагон – Букашка. Она сидит впереди, сразу за кабиной вагоновожатого. А на другой стороне, держась за поручни, стоит человек в пальто с высоко поднятым воротником. Нюта поворачивается, чтобы разглядеть пассажира, но человек опускает ниже голову и прикрывается воротником. Нюте становится страшно. Откуда-то веет холодом, да так, что у неё зуб на зуб не попадает. Она заглядывает в кабину водителя, хочет попросить остановить трамвай, и видит, что там никого нет.

Открыв глаза, она видит в густых предутренних сумерках лицо Саньки. Близко – близко.

– Вставай, а то замерзнем насмерть. Давай-давай.

Санька вытащила Нюту из-под сосны на крохотную полянку и затормошила. Пока они дурачились, в лесу заметно просветлело. Санька повязала платок и решительно стала взбираться на… ель, растущую рядом с приметной сосной. Слишком высоко были её ветки – девчонкам не достать, даже если бы встали друг на дружку. А с соседней ели легко можно было перебраться на кривую сосну.

Пока Санька взбиралась, Нюта снизу нетерпеливо спрашивала:

– Ну, что там? Видно дом?

Санька долго не отвечала. Вглядывалась в казавшуюся непролазной тайгу, накрытую сверху серым пуховым одеялом тумана. В этом тумане вдруг стали просматриваться прорехи, которые с каждой минутой предутренний ветер делал всё шире. В эти прорехи Санька увидела несколько крыш в небольшом отдалении друг от друга и по ним узнала заимки: свою и митринскую.

…Света в окнах не было. Митринская заимка стояла в плотном рассветном тумане. Валившиеся с ног от усталости и голода девчонки ощупью добрели до завалинки и сели.

– Спит бабка… Разбудим – напугаем, – Санька поднялась, продвигаясь вдоль забора, дошла до ворот, нащупала специальный паз, в котором был хвост железного засова и потянула его. Нюта толкнула ворота, стараясь не шуметь, что было совсем не просто. Они наконец-то добрались до сеновала.

Зарывшись в сухое, душистое сено, путешественницы заснули так крепко, что ни начавшийся дождь, стучащий по крыше, ни разговоры во дворе поутру их не разбудили и даже ничуть не потревожили сон.

День был пасмурным, прохладным. Часам к десяти девчонки, поеживаясь, поднялись и стали прислушиваться. В доме, казалось, было тихо.

– Есть хочу – умираю. А ты? – спросила Санька Нюту.

– И я, – отвечала та, протирая глаза и выбирая из волос соломинки.

– Пошли в избу.

Еще в сенях их накрыл запах знаменитых пирогов с капустой, какие пекла только бабка. Только она добавляла в них какую-то смесь из сухого смородинового листа, тмина и еще чего-то пряного, неуловимо знакомого, но чего? – бабка Федосья никому не рассказывала.

Девчонки вошли в избу. Никого. На кухонном столе, который бабка называла «залавок», лежал укрытый рушниками огромный пирог. В печи за заслонкой стоял чугунок с топленым молоком. Нарезав пирога, налив по кружке молока, Санька с Нютой только-только было откусили по кусочку, отпили по глоточку, как в сенях кто-то зашаркал, закашлял, и на пороге возникла сама Федосья. Они уставились друг на друга ошарашено, бабка – занеся ногу над порогом, девчонки – с пирогом, застывшим на полдороге ко рту.

– Батюшки-светы!!! Их который день по лесу девять мужуков с ружжами ищут, баграми по реке шарют!!! Мать твоя, – она обернулась к Саньке, – лежит лицом к стенке, ни с кем не разговаривает. А за тебя, – обернулась к Нюте, – я сама к страшной каре перед отцом твоим готовлюсь! А они, на вот! Пирогами потчуются! И где ж вы столько бродили, бродяжки? Аль заплутали где?.. Да чё молчите-то? Язви вас, наделали переполоху и молчат! Где пропадали? Отвечайте, – взвизгнула бабка Федосья.

Девчонки положили недоеденные пироги, поставили кружки и обе в голос зарыдали. Без страха быть услышанными, жалеючи себя за все, что с ними приключилось, они рыдали с таким упоением, так всхлипывали, что бабка перепугалась, как бы с ними родимчик не приключился.