Чтение онлайн

У Анны внезапно колени подогнулись, она почти рухнула на лавку.

– Всё! – выдохнула она. – Померла Евсейкина мать, вчера померла. Мы уже сюда ехали.

– Почем вы знаете, Анна Викторовна? – любопытство Грохотова почему-то Штольмана злило до скрежета зубовного.

Анна устало отмахнулась от купца, продолжая глядеть в пространство:

– Знаю. Уже схоронили. И не одна она тут днями преставилась.

– Отчего преставилась? – продолжал спрашивать Карп Егорыч.

– Змей убил.

Не нравился Штольману усть-горский купец, ох, не нравился! И не только тем, как он на Аню глядел, как разговоры вёл. Запугивать пытался, власть проявлял. Что, впрочем, с Анной никогда не проходило. Но было что-то еще, какое-то несоответствие. Хотя, если бы Яков поделился с женой своими подозрениями, она, наверняка, отмахнулась бы – сказала, что ревнует.

Яков не мог сказать о себе, что ревнив. Если его злили порой самодовольные самцы, на Аню поглядывавшие, если хотелось дать с размаху в зубы иному такому, чтобы защитить самую чистую, самую чудесную, единственную в своём роде женщину от грязных рук, от похотливых взглядов – разве же это ревность? Когда она сама опасности от людей не ждёт и не ведает – кто за неё заступится? Того инженера он сам, кажется, убил бы – за то лишь, что хотел казаться возвышенным, стихи барышне читал, а на уме только одно было! И пусть над дон-кихотством Штольмана весь Затонск смеялся, зато никто не подумал бы – ни в шутку, ни всерьёз – обидеть Анну Викторовну Миронову.

Сам он тоже не сразу понял, с каким сокровищем его судьба свела. Прежде видел в ней дитя, привязался, как привязываются к ребёнку – без всякой мысли, просто потому, что любого умиляют доброта и чистота. А когда понял…

Правы были старшие Мироновы: такому бриллианту достойная оправа нужна. А кто такой Штольман? Честный, неглупый полицейский – и только. Разве он пара ей? Потому так сердце зашлось, дыхание перехватило, когда увидел её рядом с Чеховым. Вот драгоценная оправа была бы!

Да только, к счастью для него, Анна Викторовна с её незаурядным даром создана была для иного – не музой писателю служить. Она всё твердила: «Я просто хочу людям помочь!» - и это предназначение её без конца толкало туда, где опасно. А ему судьба предназначила беречь это удивительное творение Вселенной – так он себе роль определил ещё в ту пору, когда и надеяться не смел на ответную любовь. Оберегать её дар и её саму, держать в ладонях, самому обдираясь в кровь, как сегодня в окаянной этой ежевике.

Со временем Штольман даже выработал для себя формулу, как относиться к Аниному дару. Через эту девушку ему приоткрывалось не потустороннее, а просто непознанное. Наука слишком молода, чтобы понять и объяснить ту невероятную чувствительность, которой обладала Анна Викторовна. Чувствительность же порождена была её добротой и вниманием к самым ничтожным из людей, что и позволяло слышать сквозь небытие тех, кому ещё нужно было быть услышанным.

Однажды он уже хотел сказать ей это, но она тогда попросила не говорить ничего высокопарного, и он промолчал.

И то, что она придумала – открыть маленькое сыскное агентство – пожалуй, правильно. Так она сможет в полной мере реализовать свое предназначение – помогать людям, а весь его профессиональный опыт ей в этом поможет. И не нужно больше рваться между необходимостью её оберегать и долгом службы, диктовавшим находиться в другом месте и иными вещами заниматься. Частное сыскное агентство, к тому же, избавит их от необходимости служить тому, что возмущало совесть. И никто не посмеет им сказать: «Закрывайте дело!»

И никакой больше Государевой службы. Хитрец Варфоломеев едва не вовлёк её в свои дела, воспользовавшись его, Штольмана, именем. Чтобы он по собственной воле любимую женщину толкал в осиное гнездо, из которого сам теперь не чаял ноги унести? Много позже он спросил у жены, что удержало её от такого шага. «Вы!» - просто ответила она. – «Вы, Яков Платонович, не велели никому доверять и бумаги показывать. Значит, этот господин – не такой друг вам, каким хотел казаться».

Да уж, с такими друзьями врагов не надо!

Когда они доберутся до Парижа, надо будет, и впрямь, написать Коробейникову. Вдруг согласится?..

Анна вдруг выпрямилась во весь рост и властно потребовала:

– Господа, оставьте меня, пожалуйста, на несколько минут одну!

Даже Штольман удивился: и в прежние времена, когда у неё за спиной стоял начальник сыскного отделения, готовый выполнить, хоть и не без ворчания, любую её просьбу, такой властности у неё в голосе не было.

Яков повиновался беспрекословно и любопытного Кричевского с лавки поднял едва не за шиворот. Впрочем, Андрей Дмитриевич сам быстро сориентировался и пришёл на помощь, когда проявили непонимание купец и урядник:

– Анна Викторовна – медиум. Не всё из того, что здесь будет происходить, нам знать надо.

Бывший приват-доцент, будучи романтично настроенным собирателем сказок, верил в любое таинство. Урядник же казался недовольным, а за дверями сказал такое, отчего у Штольмана сразу появилось желание своротить ему челюсть на сторону:

– Ведьма, что ли?

«Вот вам провинция, Яков Платоныч! Да в Затонске ни один городовой и мысли бы себе не позволил… Скотина, как есть!»

Грохотов, однако, проявил признаки отнюдь не усть-горского интеллекта.

– Не ведьма, Павел Степаныч, - духовидица. Вот уж кого не чаял встретить «во глубине сибирских руд»!

И снова улыбнулся в уже подмеченной Штольманом манере – оскалив плотно сжатые зубы. При этом в глазах ни малейшего веселья. Снова он затонскому сыщику крепко не нравился. И костюм его, и манеры, и цитата эта – из Пушкина, да не то, что в обществе вслух скажут – всё было не из здешних наивных мест.

Словно почуяв горячий взгляд Штольмана, Грохотов обернулся и сообщил персонально «немцу»:

– Ну, бывайте, господа! Дела-с, знаете. Дела не ждут, а деньги тишину любят, не правда ли, герр Якоб? У вас же тут скоро шум на всю волость пойдёт – с этой змеиной хворью. Честь имею кланяться! – и звонко щёлкнул каблуками.

Из служивых? На офицера не похож. Из полицейских чинов? Чёрт его знает, откуда нынче в Зоряновской волости купцы берутся!

Впрочем, он прав: сейчас не до купцов непонятного происхождения. Что за хворь в тайге народ косит?

Анна вывалилась из избы практически без сил, он едва подхватить её успел, усаживая на струганную скамью под ладным, крепким забором. С другой стороны суетился уже Кричевский – подсовывал кружку с водой. Анна потянулась к ней, и тут Якова словно кто под руку толкнул – выбил кружку, вода во все стороны плеснула. Сам отвинтил крышку у фляги, напоил водой, набранной утром у лесного родника.

Аня то ли не заметила, то ли за ревность приняла – не удивилась. Перевела дух, вымолвила с трудом:

– Трое в деревне умерло, кроме Васильевых. И заболевшие есть…

Штольман выпрямился во весь рост:

– Павел Степанович, обойдите деревню, поговорите с людьми. Вам они довериться должны, вы – человек не чужой – всё же урядник, власть. Найдите, в каких домах народ хворает и мрёт.

Полицейский как-то неуверенно повернулся на каблуках. По затылку в жирных складках было видно, что он судорожно соображает, кто это тут и с чего ему приказы раздаёт.