Чтение онлайн

Илья так ясно представляет, как сгорело село, будто тоже стоял на косогоре и слышал отчаянный, безутешный плач девочки Нади.

Отца Нади убили на фронте. Новый дом построить некому: с матерью остались три девочки.

Наде долго верилось: нет, дивный дом сгореть не мог, не подвластна красота огню. Может, в последнее мгновение волшебные руки перенесли куда-нибудь их терем, сберегли. Каждое утро она выбегала из землянки на берег речки, ждала появления дома. Но чуда не произошло.

Вот с тех пор и задумала Надя возродить сгоревший дом в память об отце-мастере.

Шестнадцати лет она приехала на Амур, в Хабаровске стала учиться на швею. Но мечту свою сберегла. Отправится, бывало, в культпоход по Амуру и глаз не сводит с лесных берегов. «Вот на этом месте папа выстроил бы дом… Или здесь…»

Подружилась Надя с парнем, недавним солдатом. Поженились. Через несколько лет отправили их на таежную метеостанцию — Степан был радистом.

Добрались до Голубичной. Дальше залом на заломе, топляки и пропастные бучи. Так — до самой метеостанции Геран, в которую направлялись Дегтяревы. Мыслимое ли дело плыть на долбленке по дикой речке женщине с двумя детьми-погодками на руках?.. Да и третьего уже ждала. Деревенские отговаривали Надежду отчаливать в тайгу. Купили Дегтяревы сарай, железную печку. Отец Ильи двинулся с проводником вверх по течению Амгуны, а мать взялась утеплять, обмазывать глиной их новое жилье. Помогали ей молодые учительницы из детдома. Приглянулась им новенькая поселянка, веселая нравом швея. Девушки месили глину, пилили дрова, нянчили ребятишек. Надя обшивала их — нравилось ей видеть вокруг себя людей нарядными.

Потом и Степан осел в Голубичной. Избой со временем обзавелись. Но про терем — задумку свою девичью — Надежда не забывала.

Рано утром, собираясь на пасеку к отцу, Илья с матерью завтракали. Тут без стука распахнулась дверь и в клубах холода вкатились трое ребятишек, за ними полная, с круглым, горящим от мороза лицом женщина в старой фуфайке.

— Приятный аппетит! — грубоватым, сильным голосом сказала Маруся Морокова, мать Игоря. — Ты один, что ли, приехал, Илья? — по-свойски подступила к Дегтяреву. — Как же так?.. Вокруг тебя краля воспитательница увивается: Игорь мой в письмах сообщал. И ты к ней, ребятишки замечают, с большим вниманием. Ну и привел бы к нам показать-похвастаться. Что прячешь глаза?.. Дело я говорю, верно, мать? Ох и отгуляли бы свадьбу в этом тереме! — размахнула руки, повела глазами и притопнула. — Ну, хоть третий раз разводись да снова сходись. Пустишь, Надя, отпраздновать?

— Садитесь с нами за чай, — предложил Илья гостям.

— Мы от своего стола едва отвалили, — отказалась Маруся. Но ребята охотно взяли по пирожку с клюквенным вареньем. — Как мой там?.. — Маруся спрашивала об Игоре.

— Не хуже и не лучше других, — Дегтярев встал из-за стола, — серединка на половинку.

— Может, и так, — с обидой протянула Маруся. — А вот вчера заходит сын в избу, а я не узнала его, думала, мужик какой… Получил деньжата на каникулы за питание и, вы думаете, куда пустил? На подарки ребятишкам фукнул, и мне — платок, отчиму — портсигар. Ведь Игорь первый раз в жизни заимел собственные деньги и на все купил нам гостинцы. Какой же он «как все»…

— Слышишь, мама? — улыбнулся Илья. — Мы с тобой говорили, что учитель не видит плодов своего труда долгие годы. Но я уже пожинаю плоды. То ли еще будет…

Маруся в Голубичной была заметным лицом. В избе ее годами не белилось, кастрюли не чистились, одежонка на ребятишках не чинилась. В огороде Маруси редко произрастали культурные растения — бурьян матерел. Лентяйка баба, — скажем, — и ошибемся. Верно, дома Маруся ничего не делала. И углом-то своим будто вовсе не дорожила, под собственную крышу загоняли ее непогода, ночи. Зато у чужих она вся преображалась. Сама напрашивалась в избе побелить, грядки прополоть, даже сено состоговать. И работала за троих! У чужих не знала Маруся ни боли в пояснице, ни головокружения, веселой и молодой была на людях! Сама приходила к соседям на подмогу и табун ребятишек приводила. Ребят у Маруси было пятеро. Игорь — самый старший. Было три мужа. Все мужья, как сговорившись, целенаправленно выколачивали из Мороковой страстное увлечение с утра до позднего вечера бродить по чужим дворам. Маялись мужики с бабой до последней возможности. Видя в скудном хозяйстве неисправимую запущенность, двое спились и бесповоротно ушли в тайгу. А ребятишки у Маруси один за другим прибавлялись. Она их записывала на свою, девичью, фамилию…

Дегтяревы прошли огород, подались на пасеку, но Маруся с выводком все еще постаивала в ограде, глядела им вслед, наверно, колебалась: в деревне остаться или пуститься вдогонку за Дегтяревыми.

— Ну, чего бы ей с утра прохлаждаться! — Надежда Алексеевна не выносила ветреный образ жизни Маруси. — И третий муж долго не продержится…

— Мужчин шалопутных тоже хоть косой коси, — недовольно заметил Илья, поправляя на плечах лямки рюкзака с провизией. — Побывал я в семьях подростков, насмотрелся…

Санная дорога взбиралась на сопку, заросшую смешанным лесом: березой, дубом, ясенем, чернодубом. Илья вспомнил, как в детстве мать водила его по этой же дороге на пасеку и сравнивала снег, лежавший на валежинах, с полярными медведями, на пеньках — с зайцами, на ветвях — с куропатками. Благодаря матери зимний лес виделся Илье заставленным охотничьими избушками, теремками, наполненным белыми зверями, птицами, дремлющими под кротким солнцем. Оттого и в доме, построенном матерью, в росписи комнат многое от природы.

Немало лет назад, а кажется Илье — совсем недавно, мать сказала отцу:

— В эту зиму надо строить…

Отец начал уговаривать мать потерпеть еще немного. Скоро, дескать, сыновья вырастут и за топор возьмутся. Мать отцу отвечала:

— Сыновьям свои дома возводить, нам — свои…

Отец так и хотел увильнуть от серьезного разговора, спешно засобирался на улицу.

Мать отняла у него телогрейку, посадила на скамью.

— Послушай меня, Степан… Вот как подрастут наши дети, так и разбегутся от завалюшки по белому свету. Надо строить дом, чтоб тянуло в него сыновей и внуков. Надо строить, не то зачахну я…

Отец курил, отмалчивался. Знал он, сколько хлопот, тягот придется нести долгие годы: дом-то не в городе, даже не в большом селе мать решила построить, — облюбовала верховье глухой речки, куда добираются одни глиссеры да моторные лодки. За каждой доской, гвоздем придется ездить за тридевять земель. Понимал отец: с началом стройки не миновать ему должности доставалы и возчика. Он издавна привык к лесному покою на метеостанции, потом — возле пчел. Какой из него добытчик…

— Ну, ладно, Степан, — тихо сказала мать, — раз не хочешь строить, давай расходиться, чем в одной избе чужими жить…

И отец Ильи сдался.

На другой день Дегтяревы проводили ребят в школу-интернат леспромхозного поселка, а сами взяли мотопилу, топор, еды на неделю и отправились в сопки валить лиственницы.

Деревенские то и дело наведывались к Дегтяревым полюбоваться макетом терема. Знали, ради чего люди взялись строить дом, — понимали, одобряли. Дегтяревы так и думали: только затей они стройку — соседи кинутся поднимать на сруб бревна. Однако ничего подобного не произошло.

Когда трактор приволок из тайги хлысты лиственниц, явилось из города четверо проворных и разговорчивых шабашников, затюкали в огороде топорами по звонким бревнам. Деревенские толпились возле плотников и глубокомысленно рассуждали:

— Как думаешь, сват, вытянут али нет этакую домину?

— Я так кумекаю, свояк, положат венца три и надорвутся.

— Непременно должны, сват, опамятоваться. В лесу-то на что царские хоромы?..

— Чистая комедия! Исполняет капризы своего детства. Умно ли? В детстве и рыцарем хочешь быть, и летчиком, и певицей, а подопрут к тебе годы — и жизнь диктует свои права…

Медленно вырастал в деревне расчудесный дом. Дом безжалостно напоминал людям о детских и юношеских мечтах, о молодости и надеждах: вот придет к тебе однажды что-то необыкновенное, непохожее на счастье близких… Дом жестоко судил за впустую прожитые годы, за каждодневную суету, сплетни, ругань… Дом звал людей, уже привыкших жить как живется, куда-то в недосягаемую даль, где много счастья и любви. Оттого, наверно, Дегтяревы возбуждали у иных односельчан раздражение и недобрую зависть.