Чтение онлайн

в свое время на протяжении многих лет посещали Салон и подробно писали о нем. Свою

книжечку очерков “Мой Салон” выпустил и Эмиль Золя. Одного лишь упоминания о

картине, представленной в Салоне, было достаточно, чтобы создать имя художнику-

дебютанту. Как только он получал медаль, то тут же становился вне конкуренции. В Салон

теперь его картины принимались без голосования, вне конкуренции. Карьера его была

обеспечена: картину обыкновенно выкупало государство или какой-нибудь любитель

живописи за бешеную цену. Заказы текли рекой. Он менял место жительство, переезжая в

XVII округ Парижа, туда, где предпочитала селиться крупная буржуазия и где жили

многие литературные и театральные знаменитости. До сих пор в этом округе можно

встретить особняки современных мэтров-академиков. К примеру, такая судьба была у

Антонена Гийме, живописца и пейзажиста, который был дружен с Писсаро, Сезанном и

Золя, работал вместе с ними, но в решающий момент отказался от участия в выставке на

бульваре Капуцинок, организованной будущими художниками-импрессионистами, его

друзьями, выставился в Салоне 1874 года и получил на нем золотую медаль. Газеты

писали о его “великом успехе”. Впрочем, кто его теперь помнит, даже во Франции.

Чтобы представить себе, как относились в те времена к художнику во Франции, как высок

был его статус, стоит привести один анекдот. Однажды Клод Моне решил написать вокзал

Сен-Лазар. Он был нищ, неизвестен, но тем не менее оделся в свой лучший костюм и

явился к суперинтенданту железных дорог, представившись художником. Чиновник

решил, что перед ним один из тех мэтров, что заседают в Академии и выставляются в

Салоне, и для него было сделано все: все поезда были остановлены, паровозы загружены

углем, чтобы они могли непрестанно дымить и обеспечивать нужные художнику клубы

дыма в течение всего дня.

Было в таком отношении к художнику что-то святое. Посещать Салон полагалось не раз, и

не два, а много раз. Статьи критиков обсуждались в каждой аристократической и

буржуазной семье за обедом. Царил культ Салона, пусть наивный, ребяческий, в какой-то

степени глупый, но совершенно искренний. Если покупалась что-то в Салоне, то

покупалась картина, которая понравилась, которая искренне пришлась по душе. В

двадцатом веке стали покупать имена, пользуясь услугами маршанов.

Что такое был Салон для русского человека, поведал нам прекрасный художник и историк

живописи Александр Николаевич Бенуа:

“Парижский Салон”! Сколько слилось в этом слове для сердца каждого россиянина

былого времени. И без того он рвался всей душой вот сюда - на берега Сены, на родину

всевозможных кумиров литературы, искусства, истории. Но это влечение становилось

мучительным, когда наступала весна, когда у нас на берегах Невы (или Москвы-реки, или

Волги) только-только появлялись почки, а здесь по газетным сведениям и по рассказам

счастливцев, стояло тепло, цвели каштаны, а двери “Дворца индустрии” растворялись

настежь, дабы дать многочисленной толпе радость любоваться новонапечатанным

художественным творчеством. И как оттуда казалось это зрелище парижской выставки

заманчивым! Каким блестящим и славным!..

И спустя дней пять после того, что придет известие о том, что Салон открылся, - в

витринах наших петербургских магазинов, у Мелье (в доме Голландской церкви), у

Вольфа ( в Гостином дворе) и еще кое-где появлялся первый выпуск “Figaro Salon” с

текстом Альбера Вольфа и номер “Illustration”, посвященный все тому же Салону. А еще

через день или два прибывали иллюстрированный каталог и всякие книжонки особого

привкуса, вроде “Nu du Salon” ( “Обнаженная натура в Салоне” - фр.), в которых типично

парижские борзописцы и магистры бульварных элегантностей излагали свой “взгляд и

нечто” по поводу новых произведений искусства. Словом, открытие Салона было

событием мирового значения...”

Аристократия, а впоследствии буржуазия и высшее чиновничество, сами достаточны

безграмотные и неискушенные, но желающие приобщиться к великому и святому

искусству, для того, чтобы приобретать картины должны были иметь на них некий штамп, печать, удостоверяющую ценность произведения искусства, эту печать и ставил Салон.

Репутацию художника создавало мнение жюри, члены которого назначались Академией и

которые в свое время сами прошли все эти ступени.

Правда, во времена Башкирцевой жюри стали избирать по спискам. Со следующего, 1881

года, организация Салонов перешла к Ассоциации художников и избирателями жюри

стали сами художники, которые до того хотя бы раз уже выставлялись в Салоне. Это

избранное жюри, как и прежнее академическое, почти всегда состояло из тех же самых

влиятельных персон и всегда отстаивало интересы “своих”. Шла открытая торговля

голосами: ты проголосуй за моего, я отдам свой голос за твоего. Члены жюри ходили со

специальными блокнотами, куда заносили свои заметки, чтобы ничего не запамятовать.

При всем при этом, конечно же, происходила и путаница. Словом, конкурс в Салоне был

таким же конкурсом, какими они являются и до сих пор, будь то конкурс художественный

или кинофестиваль, то есть насквозь продажным, блатным и необъективным, где

процветает кумовство, интриги и неискренность, Это в такой же мере относится к тем

конкурсам или фестивалям, которые имеют долгую историю и мировой престиж, как и к

мелким, где идет та же непримиримая грызня за известность в местном масштабе и за

шматок сала.

Тем не менее результаты этих Салонов приносили дивиденды, ими тщеславные и неумные

представители искусства чрезвычайно гордились, а мало разумеющая в сих

обстоятельствах публика, кушала и кушает до сих пор, все, что им преподносится, как

победа или открытие.

Известный собиратель Амбруаз Воллар, оставивший воспоминания о Поле Сезанне,