Чтение онлайн

Он постучал пальцами по столу в ритме какого-то бодрого марша.

– Я же говорю, деградировал человек. Там не такой оборот, чтобы…, – Бархатнюк вскинул растопыренную пятерню. – Может быть, так он решил подобраться к другим бизнесам прокурора. Он главного не учел: все это не совсем собственность прокурора. Это, уважаемая Анна, мои бизнесы. Просто так удобнее. Чтобы думали на прокурора.

– Я не знала, – прошептала она. – Я ничего этого не знала. Он сказал… мужу…

– Бееедная женщина! – Анне показалось, что Бархатнюк запел. – Несчастная женщина.

Поднявшись, он одернул полотенце. Налил себе еще виски, залпом выпил.

– И мужа не спасла, и себя погубила. Конечно, погубила. Знаешь, что за такое полагается?

Она дергала плечами, всхлипывала и не пыталась утереть слезы.

– Даже Боршевича твоего не найдут. Разве что лет через тридцать.

– Н-не надо…

Ей показалось, или она прошептала это на самом деле?

– Эдуард, – Бархатнюк обратился к комбинезону, – будьте добры, принесите грушу.

Комбинезон ответил кривой улыбкой, которая могла означать как реакцию на необычайную любезность шефа, так и забавные воспоминания о предмете, который для Анны не означал ничего, кроме летних лучей сквозь накренившиеся ветви и спелые, утолщающиеся к низу плоды с жесткой кожей, от прокусывания которых по подбородку струится медовый сок.

– Вот она, – сказал Бархатнюк, когда комбинезон по имени Эдуард, вернувшись буквально через минуту (и как он успел дважды миновать зал с картинами, а потом, наверное, пересечь еще пару таких же огромных комнат?), положил на стол перед боссом прямоугольный, обитый красным бархатом футляр, для которого Бархатнюк заранее сдвинул пару бутылок и бокалов к фруктовнице в центре стола.

– Отличные были времена, – сказал он и чем-то щелкнул на футляре. – Двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый века. Даже пятнадцатый век. Святая, мать ее, инквизиция, – и футляр раскрылся на две половины.

Предмет, оказавшийся в руках Бархатнюка, напоминал монаршью державу, вместо шара оканчивающуюся чем-то действительно похожим на гигантскую грушу. Верхушка же, соединенная с грушевидным основанием коротким стержнем, была выполнена в виде старинного вензеля, словно сошедшего со средневекого герба.

– Приобрели специально для меня в Турине, – пояснил Бархатнюк. – Выкупил из частной коллекции. Между прочим, пятьдесят семь тысяч евро стоит. Большая редкость, примерно тысяча семьсот десятый – тысяча семьсот тридцатый год. Теперь смотри.

Он подвинул свой стул к стулу Анны и сел, коснувшись коленями ее колен. Анна шевельнулась, но отодвинуться не решилась.

– Делалось это так.

Бархатнюк нацелил предмет грушевидной частью на Анну и опустил между своих раздвинутых колен. Полотенце легло на внутренние поверхности его бедер.

– Женщину клали на спину и насильно разводили бедра. Осторожно, плавно вводили грушу во влагалище, – холодный металл уткнулся Анне во внутренние боковинки колен. – Продвигали дальше, еще дальше, – он плавно поворачивал грушу, но не толкал, – пока не упирались в матку. Очевидцы утверждали, что женщины вели себя потрясающе. Орали так, что было не понятно, то ли это от смертельной боли, то ли от неземного удовольствия. Ну а когда женщина почти сходила с ума, делали так.

Он крутанул вензель, будто отпирал огромным ключом тайную комнату, и груша, слегка царапнув Анне левое колено, превратилась, подобно бутону в ускоренной съемке, в металлический цветок из четырех наполовину раскрывшихся лепестков.

– И вот тогда начинался конец, – констатировал Бархатнюк. – Страшный, мучительный и долгий.

Раскрытый металлический цветок выглядел раскрытой пастью, собиравшейся укусить Анну в ее естество.

– Ну так что, – сказал Бархатнюк, – есть желание оказаться в Средневековье?

– Не надо, – пробормотала она с такой искренностью, что не выдержали даже охранники. Дружный мужской смех метался вдоль стен комнаты.

– Люблю открытых людей, особенно, если это женщина, – насмеявшись, сказал Бархатнюк и поворотом вензеля превратил цветок обратно в грушу.

Анна услышала собственное дыхание, тяжелое и надрывное.

– Можно воды? – попросила она.

– Конееечно, – щедро развел руками Бархатнюк и отмахнувшись от дернувшегося было комбинезона, самолично налил минералки в чистый стакан.

– Ну а теперь, – сказал он, бережно укладывая грушу в футляр и шелкнув застежкой, – на правах хозяина я хотел бы вас, Анна пригласить.

– Куда? – спросила озадаченная паузой Анна.

– Видите ли, как вы, должно быть уже догадались, – он продолжал озадачивать ее любезностью, – у нас тут что-то вроде сауны. Ко мне согласились заглянуть и составить компанию два человека, весьма уважаемых и во всех отношения достойных. В связи с этим мне бы хотелось, раз уж судьба забросила вас в мой дом, пригласить вас разбавить нашу мужскую компанию вашим очаровательным присутствием. Разумеется, – торопливо добавил он, – в рамках приличий и гостеприимства. Эдуард, – комбинезон вскинул подбородок, – выдайте Анне гостевой халат. Переодеваться, – он снова наклонился к ней, – можете прямо здесь. Мы все сейчас выйдем.

…Глядя на леопардовый халат, наброшенный на стул, обивка которого еще хранила тепло самого могущественного человека страны, Анна думала о том, что может ждать ее за этой то ли дверью, то ли стеной, из-за которой валит пар, из которой выходят и в которой исчезают раскрасневшиеся мужчины.

А еще она думала о том, какие виражи закладывает жизнь, стоит лишь попробовать жареного мороженого.

Этот дом вырос не сразу.

С утра жильцов разбудила дробь молотов. Прямо под окнами, шагах в тридцати от многоэтажки, вбивали металлические столбы, между которыми к тому времени, когда все еще сонные люди выходили на улицу, уже протягивали шелестящие жестью части забора, отбрасывающие блики от утренних лучей. В оцеплении оказались четыре березы, два тополя и около пяти соток земли. На этом наступила тишина – такая же внезапная, как и утренний стук молотков.

К новому виду из окна Нику успел привыкнуть за остатки осени и всю зиму, пока огороженный участок оставался без изменений и без видимого присмотра. К апрелю, когда забор украсился цветными граффити и оскорблениями в адрес неизвестных застройщиков, дело сдвинулось с мертвой точки.

Жильцов вновь потревожили с самого утра: визжала бензопила, слышалась ругань рабочих и треск спиленных веток. Спасти деревья никто не успел, но когда дворовой асфальт стал крошиться под гусеницами огромного эскаватора, к забору подтянулась первая немногочисленная делегация.

Так началось Великое противостояние, когда в ряды протестантов жители пытались привлечь и Нику. Он не сопротивлялся, ограничиваясь тем, что старался лишний раз не попадаться соседям на глаза, двор пересекал почти бегом, а уединившись в квартире, не отступал от собственного правила. Делал все, чтобы не обнаружить собственного присутствия. Держал свет выключенным, сохранял равнодушное спокойствие даже при особо назойливых трелях дверного звонка. Битву за огороженный участок, на котором вначале появился котлован, а затем вырос и фундамент, он наблюдал из окна, удивляясь не столько отчаянному упорству соседей, сколько всесилию захватчиков.