Чтение онлайн

–  Затем - кто-то ночью приезжал, кто - хрен его душу ведает, но бритый. А Марфа как раз и проболталась, что Каин с дороги уже очухался, бритый к ней явился. То есть, бритье ему привычно.

–  За те годы, что он в Сибири провел, немудрено было бы и отвыкнуть, - заметил немец.
– Однако мысль ваша мне, сударь, ясна.

–  Говорил же я, что этими налетчиками нам кто-то кланяется. И Марфа превосходно знала, что Каин где-то поблизости. Статочно, были с ним, прежде чем его на каторгу повезли, какие-то тайные уговоры… - тут Архаров вспомнил неподдельный Марфин страх, но страх его соображениям не противоречил - очевидно, Марфа знала твердую руку своего бывшего любовника и вновь под нее попасть не хотела.
– Вот такой узелок завязался. С Каина бы, как я полагаю, сталось взяться за старое… Пошалить сперва на Владимирском тракте, потешить душеньку…

–  Воля ваша, сударь, не сходится. Коли бы Каин взялся грабить, добыча была бы не в пример этой - войсковой обоз бы, как у господина Румянцева, потребовался. А мы что взяли? Две дюжины шуб да семь фунтов побрякушек, включая в сие количество фарфоровые табакерки императорского завода и плетеные из бисера кошелечки… Не Каинова добыча! Не шалил он там.

–  Ох, мать честная, Богородица лесная, уж и не ведаю, как тебе втолковать! Никодимка! Куда ты, дармоед, запропал? Без кофею ты, черная душа, спросонья никак не поймешь… Сам же сказывал - Каин хитер. И вся эта затея с шайкой беглых, с дуваном, который Марфе привезли, - прикрытие. Чтобы к нам поближе подобраться. Карл Иванович, еще раз слушай: Каин приплелся к Марфе - и тут же она ко мне прибежала. За сим я вижу такую интригу: он с Марфой заранее сговорился, нарочно дуван к ней отправлял, чтобы она нам донесла. И теперь, коли что, он, даже не заглядывая в твой нижний подвал, нам сознается: да, был грех, пошалил на почтовом тракте, а теперь раскаялся и государыне служить желаю! А меж тем он, с нашими молодцами встречаясь, может у них нечто важное выпытать.

–  Что-то больно мудрено, - возразил Шварц.
– Важное для кого, сударь?

–  Да для самозванца же, растак его в качель!

Шварц ничего не ответил и молчал в задумчивости довольно долго. Он действительно не понимал хода архаровской мысли, но хорошо знал архаровскую подозрительность.

–  Не лишено оснований, сударь, - сказал он наконец.
– Каин мог затеять столь хитрую игру. И коли он подослан - то он способен многое выпытать. Да только повод больно диковинный - представить себя налетчиком с большой дороги…

–  Чтобы к Лубянке возможно ближе подобраться!

–  Ваша милость мудрить изволит и излишние умственные сущности изобретать, - строго сказал немец.

Архаров надулся.

–  Я хочу быть готов к встрече, - отвечал он немного погодя.
– Я не должен ему позволить себя переиграть! Он-то по прежнему себя котом мнит! Да я-то не крыса! Он должен понять, что тут, в сем городе, котовью должность исполняю я!

Вот тут-то Шварцу многое сделалось ясно.

Он все понимал - он понимал, что до сей поры Архаров не имел в Москве сильного противника. Чума? Так с ней врачи управлялись. Чумной бунт? Его гасили простыми и действенными средствами, да и был он весь налицо, бунт - не заговор, таинственной власти в нем не ощущалось. Мошенник Перрен с великосветскими шулерами? Так там главное было - всего-то навсего выследить притон в Кожевниках.

Архарову доселе не доводилось доказывать свое право быть хозяином Москвы. Более или менее равного противника у него не было - да и быть не могло. Теперь же он ощутил опасность - и готовился к бою.

–  Вы, сударь, не торопитесь, пусть он встречи подождет. Пока будет ждать, будет волноваться. Глядишь, чем-то себя и выдаст, - сказал Шварц.
– А я уж за ним присмотрю. Не впервой налаживать наружное наблюдение.

–  Сейчас же!
– воскликнул Архаров.
– Пока Марфа до дому не добралась да ему про наш разговор не пересказала! Кто из молодцов у нас сегодня ночует?

Послали Никодимку, и он привел из третьего жилья заспанных Яшку-Скеса, Харитошку-Ямана и Сергея Ушакова. Яшка был из них самый ловкий - его и послали к Марфиному двору. Архаров велел ему взять на конюшне лошадь, сесть на нее вдвоем с Ушаковым и к Марфиному приходу уже занять наблюдательный пост. Сергей же поедет искать и будить парнишек, Макарку с Максимкой, чтобы они были у Яшки на подхвате.

Архаров угомонился лишь тогда, когда стих на Пречистенке стук конских копыт.

–  Поспали бы вы, сударь, право, - сказал ему Шварц.

–  На том свете отосплюсь, - буркнул Архаров.

Все же перед рассветом его сморило.

Наутро обнаружилась неприятность. Шварц, когда архаровцы не смогли поймать злодеев, стрелявших в обер-полицмейстера, строго скаал, что впредь по двору должны бегать хорошие злые кобели. Насчет кобелей Архаров сразу озаботился - и точно, те двое, которых привел откуда-то кучер Сенька, исправно лаяли на прохожих. Однако весна - время амурное, и они, видать, учуявши поблизости собачью свадьбу, оба как-то загадочно ушли. Сенька божился, что перескочили через забор. Ему было велено поискать новых, и Архаров, ворча, что в таком бестолковом хозяйстве он сам скоро начнет на людей лаять, уехал в полицейскую контору.

Два следующих дня были исполнены благородного безумия. Архаров, невзирая на праздник, призвал под ружье десятских. Они не понимали, как в Светлую неделю могут случиться какие-то неприятности, сильно возмущались, но, выслушав полуматерные объяснения архаровцев, отправлялись всюду - туда, где галдит подвыпивший народ, туда, где из рук в руки передаются подметные манифесты.

И точно - несколько штук их принесли Архарову, причем сразу видно было - четыре из них писаны одним и тем же почерком. Призвали старика Дементьева, и он сделал заключение: писарей, может, было двое или трое, но учил их кто-то один, или же они друг у дружки учились.

Что касается содержания, то как раз в этой области наблюдалось разнообразие. Один из манифестов был совсем старый, его еще зимой подбрасывали в людных местах, Он начинался так: «Всех моих верноподданных рабов желаю содержать в моей милости…», далее читать уж не требовалось. Хотя были в нем трогательные слова, которые, как утверждал Шварц, свидетельствовали о неподдельности сего документа: «А ныне ж я для вас всех один ис потерянных объявился и всю землю своими ногами исходил и для дарования вам милосердия от создателя создан». Другой манифест был несколько помоложе - в нем тоже самозванец и из потерянных объявился, и всю землю ногами исходил, но тут уж было вполне определенное требование: «Поверте и знайте идите ко мне встречу светлому лицу», и обещание пожаловать «пахатными землями и водами, и солю, и законами, и всем екипажем». Третий вид манифеста был составлен человеком, которому доводилось читать подлинные указы ее величества, - многие обороты звучали вполне грамотно, и кроме подписи маркиза Пугачева была зачем-то еще одна: «Ротной писарь Василей Протопопов».

Архаров призадумался.

Вроде бы всем уже было известно, что армия самозванца отступает перед регулярными частями, и любители манифестов могли бы уж попритихнуть. То, что на Светлую неделю народу было предложено такое множество самозванцевых указов, подтверждало архаровское мнение: победа еще не одержана и возможны крупные неприятности от этого бешеного казака.

Он распорядился - крикунов и подстрекателей свозить в полицейскую контору и на съезжий двор поблизости, рассаживать по подвалам, тут же ехать за новыми. Ибо второй такой возможности взять их пьяненькими и разговорчивыми уже в ближайшее время не будет. А в понедельник начать разбираться с этим праздничным урожаем. Для такой надобности обер-полицмейстер даже выдал обе кареты с зарешеченными окошками, в которых при необходимости перевозили преступников из острога в полицейскую контору и обратно. И, надо отдать архаровцам и десятникам должное - кареты все время были в разъездах.

Архаров сидел в кабинете, упиваясь неожиданной для себя мрачной радостью. Он знал, что вся Москва костерит его нещадно за такое вмешательство в праздник. И он тихо злорадствовал - то-то вы у меня попляшете, когда время покажет, кто был прав! Он был на посту, он единственный сейчас охранял Москву от самозванца и знал это. Конечно, он допускал, что победы над маркизом Пугачевым могут быть окончательными, что бунтовщики рассеются в башкирских степях, а их предводитель исчезнет бесследно в Сибири, но чутье возражало. Чутье было опытное и натасканное на удар в спину…