Чтение онлайн

Антуан говорил мне, что индейцы племени черноногих – как он их называл, черноногие язычники – поклоняются солнцу. У меня мелькнула мысль, что сейчас меня убьют за то, что воспользовался их богом, чтобы зажечь огонь. И, видя толпящихся вокруг себя возбужденных кричащих вождей, я поднял руки и крикнул:

– Я не хотел ничего плохого! Это просто стекло! Просто стекло!

Как они могли меня понять? Или мой жалкий крик спасет меня?

Но внезапно я увидел, что, вместо того, чтобы бить, Одинокий Ходок и те, кто был ближе ко мне, гладили меня ладонями по плечам, груди и спине, а затем гладили сами себя. Те, кто был дальше, тянули ко мне руки, чтобы коснуться меня, где можно, а потом тоже гладили себя, крича что-то в сторону проходящего каравана.

В результате все, кто услышал призывы, мужчины и женщины, спрыгивали с лошадей и окружали меня. Все тянули ко мне руки, женщины отчаянно пробирались через кольцо мужчин и тянули ко мне своих младенцев, пытаясь коснуться любой части моего тела. Все еще сильно напуганный, я отдал стекло Одинокому Ходоку и знаками показал, что отдаю его ему. С криком он поднял его и начал делать то, что в моем понимании было молитвой к солнцу. Толпа сразу стихла. Все внимательно слушали, иногда крича фразы, которые, как я понял, обозначали: «Да! Да! Будь к нам милостиво, о Солнце!» Затем он закончил молитву и, осмотрев всех собравшихся, произнес, обращаясь к ним, несколько слов. После этого все сели на лошадей, заняли свои места в караване и продолжили свой путь.

Вожди, однако, снова сели в круг, Одинокий Ходок знаками попросил меня сесть около него, и трубку стали передавать из рук в руки. Каждый делал несколько затяжек и выпускал дым сначала к солнцу, и затем к земле. Наконец трубка дошла до меня. Я передал ее вождю справа от меня, но он вернул ее мне и дал понять, что я тоже должен курить. Я сделал это, выпустив дым, как и другие, к небу и к земле, а потом передал дальше. Я никогда не курил. Вкус дыма горьким и противным; моя голова скоро закружилась, и я долгое время чувствовал себя совершенно больным. Больше я не курил, пока мне не исполнилось двадцать пять лет.

Наконец, когда трубка была выкурена и убрана, мы сели на лошадей и отправились в путь. Я все еще чувствовал себя плохо, но уже не боялся. Слух о том, что я сделал – зажег огонь от солнца – прошел уже через весь караван, потому что, когда я с вождями ехал вдоль колонны, все приветствовали меня, называя новым именем, а манера поведения людей изменилась; видно было, что я теперь внушаю им уважение, если не страх. Теперь меня называли Нат-о-вап-ан-и-кап-и, что, как я понял, имеет какое-то отношение к солнцу (Нат-ос). Я оказался прав: скоро я узнал, что это слово обозначает солнечный, или священный, юноша. Я очень гордился этим именем, и был очень доволен тем, что моему деду пришла в голову токая счастливая мысль подарить мне стекло. Правда, я вез его через всю прерию только для того, чтобы тут же с ним расстаться, но этот случай сразу сделал меня уважаемым человеком в племени.

Мы двигались так во главе колонны примерно до четырех часов пополудни, затем снова спешились и сели в круг на краю длинного склона, спускающегося к поросшей лесом долине вокруг маленькой реки. Снова шаман достал трубку и набил ее, и я показал Одинокому Ходоку, как ее зажечь с помощью стекла. Все пристально за этим наблюдали, и, когда все увенчалось успехом, все испустили крики радости и удивления. В этот раз я сразу передал трубку, когда она добралась до меня, и, пока вожди курили и болтали, смотрел, как длинная колонна спустилась в долину и рассеялась по обширной травянистой долине на другой стороне речки. Там лошади были разгружены и некоторое время спустя все вигвамы были поставлены, женщины заносили в них имущество или шли за водой и хворостом. Все это было женской работой; мужчины сидели без дела, пока все не было закончено.

Как только трубка была выкурена, мы сели на лошадей и медленно поехали вниз по склону к ручью, а затем разошлись по лагерю. Одинокий Ходок отвел меня к юго-западной части большого круга вигвамов, где было выделено место для его клана Маленьких Накидок, и к одному из двух больших вигвамов, которые принадлежали ему.

Мы спешились, и я собирался расседлать лошадь, когда женщина забрала ее и знаками показала мне, что я должен следовать за вождем в его вигвам. Я сделал это, и, шагнув через дверной проем, услышал рычание и фырканье, от которых мое сердце забилось. Славное дело – вокруг меня крутились молодые медведи гризли, с оскаленными мордами и вздыбленной шерстью!

Я не мог двинуться вперед или назад, и так простоял время, которое показалось мне часом, а затем Одинокий Ходок прикрикнул на медведей, и они спокойно легли, а я прошел мимо них к месту, указанному мне, удобной лежанке слева от вождя.

Я думаю, что вождь так долго продержал меня перед медведями, чтобы оценить мою выдержку. Я был рад, что не стал кричать или убегать. Я скоро подружился с этими медведями и часто играл с ними. Говорят, что гризли нельзя приручить. Те два были ручными. Они были пойманы, когда были маленькими детёнышами, настолько маленькими, что не могли сопротивляться охотникам, и в течение нескольких месяцев их носили к кобылам, чтобы они пили молоко, без которого не смогли бы выжить. Я могу сказать, что они исчезли однажды весенней ночью их третьего года, и никогда мы их больше не видели. Они наконец ответили на зов своей природы.

Я с большим интересом осматривал внутренность вигвама, который должен был стать моим домом неизвестно на сколько месяцев.

Он был сшит из двадцати восьми бизоньих шкур, выдубленных до мягкости и должным образом скроенных, и сшитых нитками из жил. Он был по меньшей мере двадцать четыре фута в диаметре, а его шесты были не меньше тридцати шести футов длиной и так тяжелы, что лошадь могла утащить не более двух. Всего шестов было тридцать, а обшивка была сделана из двух частей. Внутри шла еще одна полоса из кожи, типа подкладки, она поднималась от земли до высоты шесть футов и шла от шеста к шесту. Это создавало воздушную прослойку толщиной в шест между наружной обшивкой и подкладкой. Обшивка не доходила до земли примерно на четыре дюйма, и воздушный поток шел снизу вигвама и поднимался в дымовое отверстие наверху, что создавало хорошую тягу для костра и уносило дым.

Под подкладку воздух не проходил, поэтому она удерживала тепло от очага, и благодаря этому простому устройству в вигваме даже в самый сильный мороз было тепло Подкладка была ярко раскрашена. Рисунок состоял из нескольких групп по три длинных угловатых фигуры, в которых можно было узнать индейцев-черноногих.

По окружности, кроме той стороны, где был вход, стояли в ряд, ноги к изголовью, лежанки, на которых спали обитатели вигвама. Их было десять, и они были отделены друг от друга перегородками, сплетенными из ивовых прутьев. В треугольных пространствах между топчанами и по обеим сторонам от входа были навалены тюки, свертки и сумки, в которых хранились вещи обитателей вигвама. Помимо Одинокого Ходока и меня, тут было восемь женщин и девять детей, в возрасте от грудных до юношей и девушек двенадцати, четырнадцати и восемнадцати лет, последним был мальчик по имени И-сас-то, или Красная Ворона, с которым я должен был делить топчан.

 Не удивляйтесь и не возмущайтесь, когда я скажу вам, что Одинокий Ходок имел девятнадцать жен. Восемь из них жили в этом вигваме. Остальные и их дети, а также старый отец вождя и его мать жили в соседнем большом вигваме из двадцати восьми кож. Сначала это многоженство было мне противно, но я скоро понял, насколько это было необходимым. Мужчины племени черноногих часто гибли в сражениях с многочисленными врагами, и только благодаря такому обычаю женщины могли обрести заботу.

Первая, или главная жена Одинокого Ходока, по имени Сис-цы-ах-ки, или Маленькая Птица, была красивой женщиной в возрасте примерно тридцати пяти лет. Она была одним из самых счастливых людей, которых я знал. На ее лице всегда была улыбка, делая свою работу, она постоянно пела, и ее сердце было столь же добрым, как ее улыбка; она всегда делала что-то хорошее для других. Будучи старшей над другими женами, она распределяла между ними работу, которая делалась для всей семьи. При этом каждая жена имела свою собственность, включая лошадей, и после охоты получала свою долю мяса и шкур.

Тем вечером в нашем вигваме было много народу – все приходили, чтобы посмотреть чудесный предмет, который мог ловить солнечный огонь. Было уже поздно, когда мы наконец смогли отдохнуть. Костер погас. Как все остальные, я разделся и забрался под одеяло, а потом уснул, не испытывая никакого страха – я, одинокий белый мальчик в лагере, насчитывающем примерно девять тысяч диких индейцев!

Одинокий Ходок разбудил нас вскоре после восхода и заставил меня пойти вместе со всеми мальчиками искупаться в реке. Зимой и летом индейцы племени черноногих никогда не пренебрегали этой ежедневной ванной, хотя иногда им приходилось протираться снегом, потому что нигде не было открытой воды. Зимой женщины и девочки посещали хижины для потения.