Подождите, не уходите, или Когда же бабочка взмахнула крыльями
Шрифт:
Ухаживая за своими пациентами, я увидела изнаночную сторону жизни, поняла, что одиноким человек может быть имея детей, внуков, мужа. Полный дом людей, а человек каждый день задает себе вопрос: "Что делать? Как жить дальше?" Это они мне рассказывают, да я и сама вижу.
– А вот у меня смысл жизни только в детях, – вздохнула я.
– Ну и что в этом плохого? Миллионы женщин живут этим.
– Многоцветья нет. Я будто заблудилась в темном лесу.
– Да ладно вам, Лена, если вы заблудились, то вернитесь назад и пойдите другой дорогой, выбирайтесь из этого леса, – улыбнулась Роза.
– Как? Темно, брожу по кругу. Да и потом, мне нужно понять, когда же "бабочка взмахнула крыльями"? А это очень важно. Впрочем, не будем обо мне. Вот вы сказали, что вам были доступны многие редкие книги. А что это за разговоры о Достоевском, что он изнасиловал ребенка?
– Да ерунда все это. Кто-то вбросил в Интернет непроверенную информацию, выхватил фразу из контекста, другие подхватили и понеслось. Не было никакого изнасилования. Я читала письма его современников. Достоевский сам рассказывал об этом Вяземскому, Тургеневу, Григоровичу, Висковатову, Круковской, Назарьевой.
Я, работая в архиве, всех перечитала. И всем писатель преподносил историю с изнасилованием по-разному, с противоречивыми подробностями. Ну и как вы себе это представляете? Человек совершил преступление и рассказывает об этом направо и налево. Шел творческий процесс, он проверял, быть может, реакцию людей на эти обстоятельства, наблюдал за их эмоциями…
– Лена, звонят, пойду открою дверь. Это, наверное, Вячеслав Викторович, видимо лень ключи доставать. Я принесла для вас кое-какие статьи, потом почитаете, может что-то покажется интересным.
Роза ушла, а я осталась с разбросанными мыслями. И вновь посмотрела в окно.
Мне всегда были интересны биографические моменты в жизни Достоевского.
Какой же силой духа надо обладать, чтобы выскользнуть из тех тисков, куда загнала его судьба – каторга, падучая, нищета. Вся его жизнь – это вечная борьба с безденежьем. Он униженно вымаливал, выпрашивал авансы в несколько десятков рублей. И возможно, болезненная тяга к азартным играм тоже связана с отчаянным желанием добыть деньги, хоть как-то. Я не раз и не два перечитывала его письма. Однажды, редактор "Зари" не выслал ему в срок 75 рублей, которые были ему так необходимы и он в бессильном отчаянии, тоскливом душевном порыве писал:
"Как могу я писать, когда я голоден, когда я, чтобы достать два талера на телеграмму, штаны заложил! Да черт со мной и с моим голодом! Но ведь она (жена) кормит ребенка, что ж, если она последнюю свою шерстяную юбку идет сама закладывать! А ведь у нас второй день снег идет (не вру, справьтесь в газетах), ведь она простудиться может! Да неужели он не понимает, что он не только меня, но и жену мою оскорбил, обращаясь со мной так небрежно, после того, как я писал ему о нуждах жены. Оскорбил, оскорбил!."
В порыве горечи, быть может, зависти, и даже нахлынувшей злобы он говорил: "Эх, кабы хоть один роман написать так, как пишут Тургеневы да Толстые…" У него не было времени даже на то, чтобы отредактировать свою рукопись – все наспех, наскоро, хаотично, истерично, в перерывах между припадками эпилепсии, мучаясь, нервничая: надо успеть, успеть сдать вовремя
"… меня мучают кредиторы, грозят посадить в тюрьму....Это надрывает дух и сердце… а тут садись и пиши. Иногда это невозможно"– жаловался он друзьям.
Находясь в жутком финансовом положении писатель вынужден был продать авторские права на один раз издателю Стелловскому. В контракте был пункт, что к определенному сроку необходимо сдать новый роман, иначе на протяжении девяти лет он становится "рабом" Стелловского. Писатель пытался договориться с ним, попросил у него три месяца отсрочки, готов был заплатить неустойку, но Стелловский открыто говорил: мне более выгодно получить твои авторские права.
Однако, на что только не способен человек, чтобы только разорвать цепи и избавиться от долговой тюрьмы, нищеты, рабства. Роман "Игрок" был написан за 26 дней. И последняя точка была поставлена за несколько часов до истечения срока. Однако хитрый издатель уехал из Петербурга. Уехал специально. Именно двадцатилетняя стенографистка Неточка Сниткина, которая стала его женой, посоветовала ему сдать рукопись под расписку приставу той полицейской части, где проживает Стелловский. И на такие ухищрения шел автор "Белых ночей", "Преступления и наказания","Братьев Карамазовых".
Но меня лично поразил и зацепил один мелкий эпизод из его жизни. Может быть незначительный для многих, а мне это показалось важным для понимания сути писателя.
Однажды, Достоевский в силу острой нужды обратился к Тургеневу с просьбой одолжить ему 100 талеров. Тургенев решил, что хватит и 50 талеров.
И этот долг Достоевский вернул через …11(?!) лет. Долгие годы Федор Михайлович помнил об этом. Мысли о долге душили, грызли его, быть может он ненавидел и проклинал себя бессонными ночами. Тургенев в ту пору уже окончательно обосновался за границей и давно уже позабыл о тех деньгах, а вот должник не мог, не хотел растворить в своей памяти этот ничтожный долг.
Вот так, погружаясь в дебри чужой жизни я отгоняю, топлю, заглушаю мысли о своей собственной.
Мои раздумья прервал голос мужа.
Глава 4
– Ох, Розочка, смотрю я на вас и жить хочется…
Это мой благоверный так поднимает дух женщинам. Это его стиль общения. Все у него лапушки, да солнышки, ангелочки, малышки. В глазки заглядывает нежным, долгим взглядом, комплиментами осыпит, ручки целует. Какой женщине это не понравится? Каждой хочется почувствовать себя особенной. Каждой. Хоть на минуточку. Только они-то не знают, что он порой и не помнит их имен. Это так удобно ручку поцеловать, солнышкой назвать и не помнить – как кого зовут. Мне бы хотелось, чтобы мой муж ничем не обидел Розу, мне бы хотелось.
Вячеслав гипнотически действует на людей: бархатный голос, магический теплый взгляд, ласковая улыбка, набор чарующих, хоть и банальных фраз. И все у него получается легко, изящно, непринужденно. Его любезность кажется всем такой искренней, что люди подпадают под его обаяние, проникаются к нему доверием. У кого-то спросит про здоровье, у других поинтересуется его детками и родителями. Он для всех находит приятные и нужные слова. Есть у него такой особый дар, подстраиваться под другого человека, расположить к себе. Даже от мужчин я слышала: "Мы с Вячеславом Викторовичем на одной волне находимся, одинаково мыслим". Но только я знаю, что в душе у него к людям полное безразличие, и искренность эта кажущаяся. Друзей настоящих нет, одни коллеги из адвокатуры, одни клиенты. Хотя был когда-то в молодости друг, но с тех пор многое изменилось.
Он умело располагает к себе людей любого возраста. Даже для нашей пожилой дворовой сплетницы, у него заготовлены штампы.
– Марья Михайловна, – сладко поет он, – вы в молодости, наверное были роковой женщиной, сводили с ума мужчин. Глазки-то у вас так и блестят, так и сверкают.
– Ой, Вячеслав Викторович, скажете тоже, хотя… – она мечтательно вздыхает, – чего скромничать, есть что вспомнить.
Эта старая сплетница, всегда строящая свои кривые, тупые и даже подлые домыслы по поводу личной жизни всех соседей была очарована моим мужем и время от времени меня наущала: