Чтение онлайн

Он знал о связях одержимого мыслью о выезде Рышарда с Полсервисом. Знал также, что именно Рышард однажды сделал несколько нетактичных замечаний в адрес какого-то высокопоставленного лица и что эти несколько замечаний произвели в Полсервисе огромное замешательство. Если бы поступок Рышарда стал известен, он мог бы навсегда проститься с мыслью о выезде.

Он также знал, вероятно, множество личных дел Моники, Данки, Кайтека, Стефана и других, не говоря уже о моих. Знал все наши внутренние служебные махинации, направленные прямо против Витека и Ольгерда. И несомненно, располагал массой разных других сведений, которые просто не пришли нам в голову и до которых мы не успели додуматься. Ясно было только одно: каждая из этих информаций могла кому-то повредить.

Другой стороной медали являлись долги Тадеуша.

Всем людям, о которых он так много знал, Тадеуш был должен деньги, которых не отдавал, и его долги росли. Почему, несмотря на это, ему продолжали одалживать? Объяснение было только одно, и обосновывалось оно теми сведениями, которые имелись у нас о двух третях персонала. Отдавая себе отчет в его осведомленности, правонарушители предпочитали, на всякий случай, поддерживать с ним хорошие отношения и питали глупую надежду, что, быть может, это самые обычные займы, которые Тадеуш когда-нибудь отдаст...

В конце нашей беседы под зеркалом мы приобрели неоспоримую уверенность: Тадеуша убил кто-то, кому обширные познания покойного грозили самой большой опасностью!

Следующим ходом, который мы намеревались совершить, должно было стать дипломатичное расспрашивание сослуживцев и поиск, на основании полученных данных, того, кто мог это сделать. О ком Тадеуш знал что-то настолько плохое? Что кто-то из них совершил такое, о чем мы еще не знаем, но что для него является делом жизни и смерти, требующим обязательного сохранения тайны? И чем больше у кого-то было на совести, тем больше он имел поводов для убийства. Именно это имела в виду Алиция, сделав свое странное замечание в ту минуту, когда у нас окончательно задеревенели ноги.

С большим неудовольствием и легким сожалением я думала о том, что прошло уже прекрасное время средневековья, когда непрестанно кого-то отравляли, потому что этот «кто-то» слишком много знал, когда все поступки были окутаны мрачными тайнами, когда в различных местах находили закованные в цепи скелеты и на каждом шагу можно было встретить замаскированного типа со стилетом. Прошло время замурованных в башнях вероломных жен и умерщвленных под покровом ночи незаконнорожденных детей. Куда нам теперь в наше прозаичное время до их мрачного романтизма?! Кто из государственных служащих хранит в сердце подобные смертоносные тайны? Ерунда!..

И однако Тадеуш погиб...

Я знаю достаточно много обо всех этих людях. Тадеуш, несомненно, знал больше. Поэтому нужно установить, на основании полученных сведений, кому и чем грозила чрезмерная реклама. Кому, каким образом и в какой степени она могла навредить?..

Атмосфера в бюро не способствовала мышлению. Постоянно что-то где-то происходило, на все нужно было обратить внимание, и теперь снова готовилось что-то интересное.

— Что случилось? — спросила я, усаживаясь за стол и чувствуя нечто вроде благодарности милиции за то, что она наконец заставила меня сделать это. — Для чего нам велели вернуться на места?

— Не знаю, наверное что-то придумали, — ответил Януш, занятый Лешеком, который как раз вернулся из города с покупками.

Мы сделали быстрые финансовые расчеты, и Лешек разложил свою пищу на столе отсутствующего Витольда. Он купил себе ужасающей величины копченую рыбу, очень толстую, и теперь с удивлением ее рассматривал.

— Как вы думаете, что это такое? Не треска и не камбала...

— Пластуга, — авторитетно заявил Януш.

— Ты что? Пластуга и камбала — это одно и то же. Хочешь кусочек?

— Совершенно не одно и то же. Хочу, дай мне сюда, на хлеб...

— Так и будем есть всухомятку? — с неудовольствием спросила я. — Что, чая тоже нельзя сделать?

— О чае ничего не говорили, велели сидеть... Весек, ничего рыба, попробуй!

Лешеку этой рыбы могло хватить на неделю, поэтому он охотно делился ею, рассказывая при этом о своем походе в магазин под конвоем, которым он страшно гордился.

— За всю жизнь я еще не удостаивался такой чести. Говорю вам, все люди на меня пялились, а он с меня глаз не спускал. С сегодняшнего дня хожу в магазин только в связи с убийством!..

Веслав с булкой в руке протиснулся на балкон. Стол Витольда стоял так, что балконную дверь нельзя было широко открыть, и поэтому возможность проникнуть в нее была только у худых людей. В комнату вошел Витек. Он подошел к столу Януша, задумчиво посмотрел на него и начал что-то говорить. Януш перестал жевать, чтобы не заглушать его, потому что Витек имел странную склонность говорить шепотом, а в состоянии волнения говорил еще тише, чем обычно. Януш слушал с таким напряжением, что даже старался не моргать глазами.

Жизнерадостный Лешек, переполненный свежими впечатлениями, подвинул в сторону Витека бумагу с рыбой.

— Пан инженер, отличная рыба, угощайтесь, пожалуйста. Прошу вас, тут есть кусочек булки.

Витек обернулся и посмотрел на рыбу, пытаясь скрыть отвращение.

— Прошу вас, — поощрял его Лешек.

— Нет, благодарю вас, — ответил Витек усталым голосом. — Я, знаете ли, вообще считаю принятие пищи делом интимным. Всегда стараюсь поесть как-то украдкой, чтобы никто меня не видел.

Лешек остановился в своем порыве хлебосольства и смотрел на него несколько сбитый с толку.

— Да, конечно, — неуверенно сказал он. — Действительно, я тоже так считаю. Даже пробовал есть в туалете, но это не очень удобно...

Витек хотел еще что-то сказать, но раздумал, махнул рукой и вышел с демонстративной надменностью. Веслав протиснулся обратно с балкона с выражением безграничного удивления на лице.

— Что он сказал? — неуверенно спросил он. — Витек ест задом??? [игра слов по-польски — tylkiem — задом, chylkiem — украдкой] — Да не задом, а тайком, — поправил его Лешек. — Слышал же: в туалете, под столом, в шкафу, по-разному, чтобы люди его не видели...

— Не слышали, что он мне сказал? — спросил Януш, глядя на нас с наморщенными бровями. — Он что-то говорил мне и, по-моему, хотел, чтобы я что-то сделал, но что, хоть убейте, не знаю! Клянусь богом, ничего не понял.

— Что ты говоришь? — утешил его Лешек. — Ты тоже? Слава богу! Потому что я уже думал, что я какой-то недоразвитый или что-то в этом роде. Когда он со мной разговаривает, то каждое слово в отдельности я понимаю, а смысла сказанного уловить не могу. А если бы вы знали, как стараюсь!