Чтение онлайн

– - Какой барышни? Ты что, сержант, водки хильнул?

Вертухай многозначительно подмигнул валяющемуся на нарах Сашке, и обратив своё круглое лицо в тюремный коридор зычно гаркнул:

– - Ну чего встала, иди. Два часа у вас.

Островский присвистнул и от удивления сел на свои нары. А в камеру вошла, несмело улыбаясь в розовую ладошку, Оксана, раскрасневшаяся от смущения. Лязгнула, закрываясь дверь и Сашку будто ударило электрическим током. Он суетливо приподнялся на нарах, не веря собственным глазам, которые смотрели на окружающий мир, сквозь узкую амбразуру в белой марлевой перевязи. Оксана стояла у прочных тюремных дверей, словно не решаясь сделать шаг в камеру. Островский, одним движением взлохматив чёрные давно не мытые кудри, вопросительно посмотрел на Сашку.

– - Здравствуй Саша, - тихо сказала Оксана и опустила взгляд на грязный пол камеры.

Кокон из бинтов на голове Сашки едва заметно шевельнулся - он улыбнулся. На щели, прикрывавшей его обезображенный рот, появилась мокрая полоска слюны.

– - Оксана, - ломано выдавил из себя Сашка и скривился от боли. Он поспешно встал с нар и в оцепенении застыл перед женой.

– - Как ты?
– робко спросила Оксана, с необъяснимым страхом глядя в пол перед собой. Она так и не решилась взглянуть Сашке в глаза.
– Очень болит?

– - Оксана, - отмахнулся от её вопроса Сашка и медленно протянул свою ладонь к её тонкой руке, так похожей на детскую. Огрубевшие Сашкины пальцы коснулись гладкой кожи её звпястья - там где лиловыми каракулями проступали угловатые цифры татуировки - 19051. Оксана несмело посмотрела Сашке в глаза.

– - А я тебе гостинец принесла, яблоков, - она торопясь развернула узелок из старой немецкой лагерной косынки, в котором лежало несколько мелких краснобоких "райских" яблок. Кусочек тёплого и тихого лета наполнил камеру пьянящим ароматом августовских садов.

– - Нельзя ему яблоки, - резонно заметил Островский, опять уткнувшись в замусоленное "Житие Сергия Радонежского".
– И говорить он почти не может.

– - Вот беда.... А я то дура, - глаза Оксаны мгновенно наполнились слезами.

Сашка неожиданно согнулся, словно подломившись и опустился перед Оксаной на колени. Руками он обнял худенькие, тонкие ноги Оксаны и протяжно всхлипнул, прижимаясь марлей повязки к её светлой юбке из парашютного шёлка. Сашка всхлипнул ещё раз и захлёбываясь слюной прошепелявил:

– - Прости...

Оксана заплакала и рухнула на пол рядом с Сашкой.

– - Да ведь я это, - шептала она, глотая солёные слёзы.
– Мне ведь у тебя прощения просить надо.... В ногах валяться! Что ж ты наделал? Ведь ты не в лицо, ты в сердце мне попал.

Она рыдая, целовала Сашкины руки. Островский, знавший бесхитростную историю Саши и Оксаны из рассказов надзирателя, отложил остатки "Жития" и отвернулся к сырой бетонной стене.

Сашка осторожно прижал Оксану к своей груди, пальцами нежно перебирая её пепельные волосы. Он неожиданно заплакал, часто-часто моргая угольками карих глаз в белом кокне марлевой перевязи. Сашка торопливо говорил сквозь слёзы нежные напевные слова, но из-за волнения из его изуродованного рта вырывались непонятные, нечленораздельные звуки. Оксана, крепко прижимаясь к Сашкиной давно нестиранной гимнастёрке, повторяла одни и те же слова, которые ещё вчера становились комом в горле.

– - Сашка, Саша, Сашечка.... Сашка, - плача шептала она, вытирая тыльной стороной ладони слёзы с лица. Она с болью смотрела на подбородок мужа, где бинты сходились комом на перекрестье хирургических швов. Сашка беззвучно рыдая мотал перевязанной головой пытаясь что-то сказать Оксане, которая положила свои ладони на его широкую спину. Багровое закатное солнце. Которое повисло своими лучами на щелях в крохотном оконце дивизионной гауптвахты, набрасывало на них, стоявших друг перед другом на коленях, тончайшую паутину теней всех оттенков, пряча в складках их одежды застывшую на пороге ночь. Угасая, солнце будто зажигало мириады лёгких ночных звёзд, которые целыми веками, молча смотрели друг другу в лицо. И если ночью шёл дождь, можно было подумать, что звёзды тоже умеют плакать.

Первой нарушила тишину Оксана.

– - Саша, - всхлипнула она.
– тебе очень больно? Не говори ничего, просто кивни.

Сашка силившийся что-то сказать только хрипел, расплёскивая нежность мокрыми от слюны губами.

– - А я здесь недалеко, в фильтрационном лагере, возле Тодта. В сентябре домой отправят,- мечтательно сказала она. Чувствуя привкус тоски в душе. В Тодте ничего не изменилось - разве что на на смотровых вышках вместо скорострельных "машингеверов" установили новенькие РПД с ленточным питанием. Но об этом она никак не могла сказать Сашке.

– - Меня к тебе ненадолго отпустили, - вытерев слёзы сказала Оксана.
– Только на час.

Она виновато посмотрела Сашке вглаза и провела пальцами по шероховатым, грубо намотанным бинтам. Они были мокрыми от слёз.

– - Ок-са-на, - выдавил из себя по складам Сашка и в спешке теряя гласные просипел:

– Прости....

Оксана крепче обняла мужа.

– - И ты меня прости. Очень прошу - прости, Саша, я.... Я не знаю, что тебе сказать.

Сашка встал, отряхнув пыль с колен, и растерянно застыл в центре камеры, щурясь от яркого закатного света, пыльными лучами пробивавшегося сквозь щели между широкими пластинками от немецких патронных цинков. Дёргая кадыком, он пытался говорить, шевеля губами. Островский неподвижно лежавший лицом у стены, закрыл руками уши.

Оксана терпеливо смотрела на Сашку.

– - Саша, - шепнула она.
– А я ведь понимаю, что ты мне говоришь. Спасибо тебе, Саша, за ласковые твои слова. Соскучилась я по твоей ласке.

Она вздохнула.

– - Саша люблю я тебя, очень люблю. Потому и слышу, что ты мне говоришь.

Она опустила глаза, нервно теребя край выцветшей косынки и совсем тихо попросила:

– - Поцелуй меня Саш, а?

Островский сжался валетом на узком прямоугольнике нар. А Сашка не замечая своего сокамерника, несмело, словно мальчишка, прикоснулся марлей бинтов к губам Оксаны, зажмурившейся от ожидания. Сашкино прерывистое дыхание обожгло Оксану, которая робко обняла мужа.

Островский, лежавший неподвижно, резко вскочил и бросился к окованной двери.

– - Надзиратель!
– урка бешено замолотил кулаками по тёмному кровельному железу.
– Надзиратель! Да где же ты, ёшкин кот. Открой сука!

Сашка не обращая внимания на беснующегося сокамерника, осторожно прикоснулся пальцами к гладкой и прохладной коже Оксаны. Его дыхание, хрипло вырывавшееся из-под узкой щели бинтов, тёплым воском стекало по её щекам. Сашкины чуткие пальцы заворожено прочертили странный узор на шее Оксаны. Она покорно замерла, закрыв глаза, переполненные солью слёз. Сашка с протяжным всхлипом втянул в лёгкие пыльный воздух.

– - Надзиратель!
– продолжал неистово орать Островский.
– Да, где же ты, падла....

В двери открылось округлое окошко глазка. Тёмный, неподвижный зрачок тюремного вертухая с упрёком уставился на взбеленившегося блатаря.

– - Ну?
– глухо спросил дежурный надзиратель.
– Чего вам?

– - Сознаться хочу, - боязливо выдохнул Островский, через плечо оглянувшись на целующихся Сашку и Оксану.
– В убийстве сознаться, полностью и чистосердечно. Веди к следователю. Сейчас же!