Чтение онлайн

"Конечно, я не соответствую его уму. Он мудрец, а я, что называется, мимо шла. Я вообще должна молчать, как проклятая... А я возникаю..."

На этом слове Мария спотыкается. Кто из них возникает? Она с коляской и велосипедом или все-таки он взял и пришел, или не уходил, или он тут всегда, мальчика видел, который прибегал и окропил его гору. Кто к кому пришел?

– Ты, - говорит ей Соломон.
– Ты забралась на мой холм - поблагодарить меня за водопровод. Спасибо!
– он ей кланяется в пояс, как Дед Мороз на елке.

Странноватый, прямо скажем, вид: голые от колен ноги в этой обувке-вырви глаз.

Мария смеется, но тут же смущается.

– Поклонился, как Дед Мороз. У нас ведь зимы, зимы... Не знаю, почему подумала, - теряется она от собственного несоответствия.

– Дед?
– спрашивает Соломон.
– Это который бил, бил, не разбил?

– Нет! Нет!
– опять смеется Мария.
– Это другая сказка. Там били яичко.

– А, это когда два старых дурака колотили золотое яйцо?.. Ваши сказки забавны и двусмысленны. Меня всегда восхищало, что вы храбро читаете их детям. Не ведая того, даете им алгоритм. Но все втуне.

Мария не знает этих слов.

Ей стыдно, и ее берет зло. Видимо, Соломон понимает это, потому что говорит:

– Тебе пора идти. Иди с миром и ешь с веселием хлеб свой, но вот насчет вишневого компота... Остерегись косточек. У тебя в следующем году будет гнойный аппендицит.
– Соломон улыбается, кончиком языка трогая зубы.
– Хотя не дело - остерегать...

– Почему же?
– не соглашается Мария.
– Если можно предупредить...

– Давно предупреждено, - говорит Соломон.

Мария снова заплакала. Кончиком языка она отлавливала слезы, умиляясь их теплой солоноватостью, мгновенно растворяющейся во влаге рта. Слезы были легкие и бессильные, рот же был жадным и горячим. Она жива. Она счастлива помучаться аппендицитом.

– Иди, - говорит Соломон.
– Иди...

Мария вздохнула, думая уже о том, что спускаться всегда хуже, чем подниматься.

– Так как, ты говоришь, они называются?
– спросил Соломон, слегка приподняв ногу.

– Вьетнамки, - засмеялась Мария.
– Выкинь к чертовой матери.

– А мне нравятся, - смущенно ответил Соломон.

– В твоем возрасте они просто неприличны, - сказала Мария, но сказала уже холму, городу, небу, потому как все было на месте. А за поворотом тропы слышались детские крики и плач.

– Где вы там?
– звала жена Жорика.
– Мы спускаемся!

Мария видела, как дети бежали по тропе к мужчинам, за ними торопилась их мать, коляска и велосипед так и лежали на боку холма. Мария засмеялась.

"Так тебе и надо, - сказала она себе, - это твоя затея. Вот и тащи их вниз".

Но когда она подходила к велосипеду и коляске, вверх ей на помощь уже взбегал Жорик.

– Не суетись, - услышала она голос. Но это был не Жорик.

Перед ней кувыркалась птичка. Она то камнем падала вниз, то взметалась у самой травы, которая нервничала своим травяным существом от такой птичьей наглости. Птичка облетала голову Марии, как спутник Землю, и Мария слышала живой и теплый запах взлохмаченных и восторженно растопыренных перьев. Птичка сопровождала ее до самой компании, а потом взяла и улетела. Было в птичке и что-то слегка мышиное. Было.

– У вас сердце получше моего, - сказала Марии жена Жорика.
– Я едва дышу, а вам хоть бы что...

– Ты же бегала за детьми, - ласково сказала Мария, - а я отдыхала.

– Ну, тетя, и что это за гора?
– смеялся Жорик, подмигивая своему приятелю.

– Теплая, - сказала Мария, - и вся в морщинках.

– Ей же сколько лет!
– гордо сказал Жорик, будто его рук дело - вечный надкусанный холм. Он даже плечи развернул, Давид-строитель.
– Нигде ничего не было, а тут - все!

– Земля всюду была землей. И тут, и там, и незнамо где. Тоже мне новость!
– вот кем не была жена Жорика, так это пафосной женщиной. Наоборот, чужой пафос заводил ее на плохое, на свару. Мария учуяла это и увела тему.

– Я там какого-то старика видела... Издали...

– А!
– ответил Жорик.
– Городской сумасшедший. Но он безобидный. Является то там, то тут. Не пристает...

– Глухонемой он, - сказала его жена.

– Слышит! Слышит!
– поправил Жорик.
– Языка нет. Забыл, почему...

Мария вспомнила, как кончиком того, чего нет, Соломон проводил по чувственному рту, а она тогда подумала: "Не выработался мужик..."

– Зимой и летом ходит во вьетнамках, - на этот раз Жорик сказал правду.

Странным было ее пребывание в ночном аэропорту. Жорик и жена отговаривали ее уезжать в ночь, они вообще были с ней милы после холма, и дети жались к ноге совсем по-родственному.

– Вы, тетя, как будто бежите, - сказал Жорик.
– Но вас же никто не гонит, и диван нам не продавите.

Она их успокоила. Не бежит и не продавит. Хотя в какую-то минуту Мария чуть было не согласилась остаться, чтобы освободить Жорика от вины, той, раньшей, когда он легко отпустил мать и та перегрелась на тахане-мерказит. Но вовремя остановилась. Ветерок дунул с балкона и навеял совсем другое: пусть Жорик останется со своей виной. Пусть! Она бы очень удивилась, если бы узнала, что никакой вины тот не чувствовал и, более того, даже не мыслил, а покойную мать считал "дамой с кониками", то бишь фокусами. "Это у них в роду принято сняться и бежать черт-те куда, такая у женщин нетерпеливая злость", - объяснил он все себе.

Поэтому мысль Марии о вине племянника как вошла в окно, так туда же и вышла. Ей не за что было зацепиться. Сколько их, таких невостребованных мыслей, витают в воздухе, и оставшихся от веку, и родившихся в одночасье... Мы - мимо них. Они - мимо нас, живущих - как это сказал Жорик?
– в нетерпеливой злости.

Мария сидела в удобном кресле, вокруг нее суетились приземлившиеся люди. Они отличались от тех, кто только еще собирался лететь. Радостью обретенной под ногами тверди. Она, твердь, в аэропорту была главной. Только одни радовались, что на ней. Другие паниковали, что ее покидают. Мария же в связи с отдаленностью времени вылета была как бы экстерриториальна. Ей было жалко и тех и других. И прилетевших, и улетающих, жалко человека в смятении, ибо не спасает нас прилет, равно как не спасает и отлет. Твердь и высь - они или есть, или их нет. В тебе самом. Сверхзвук только и может, что нарисовать на небе пушистый след.