Чтение онлайн

– Вы забываетесь!
– кричит она им.

– А мы что?
– бормочет Ленка.
– Мы же балуемся! И в своем дому, между прочим.

Вот это - "в своем дому" - действовало на Александру Петровну странным образом. Хотелось заплакать, что - вот, дочь, в своем дому и граница на замке. И одновременно - какова раздвоенность человеческой натуры!
– была прямо-таки животная радость, что - от-де-ле-на. Что пришла-ушла, а сколько трагедий от того, что уйти некуда. Не счесть, как алмазов в каменных пещерах.

Что касается Ленкиной памяти о том, что отец бузил из-за изголовья... В конце концов ради этого пришла.

– А он бузил?
– удивленно спросила Ленка.
– Это меня - меня!
– выводило из себя ваше ложе. Надо же было придумать - поставить кровать под люстрой. Извращение какое-то.

– Ты хотя бы помнишь нашу кубатуру?
– обиделась Александра Петровна.
– Это тебе тогда досталась большая комната.

– Но кровати под люстрой! Фу-у-у...

Странно, что именно так все видела дочь. Получалось, что то, как она, Александра Петровна, придумала и как ей нравилось, было противно и покойному мужу, и дочери, но ей настолько нравилось, что на мужа она вообще наплевала, а дочь просто не заметила. Вот она, оказывается, какая есть. Такая разве не отравит?

А единственная дочь Елена стоит рядом и все подливает, подливает масла в топочку. Смехом, конечно.

– В тюрьме, говорят, такие пытки самые страшные - свет лампочки в глаз. Это была казнь, мамуля?

– А я? Я где спала? Не под той ли люстрой?

– Чего не стерпишь, чтоб другому насолить.

Александра Петровна так зарыдала, что дочь испугалась.

– Господи, мамуля, да я же треплюсь. Да вы же с папой были такая пара.

– Какая?
– спросила Александра Петровна.
– Скажи, какая? Это важно, мне это очень важно.

– Ну, слушай, - Ленка приготовилась говорить долго, умостилась на кухонном стульчике, стала загибать пальцы.
– Слушай. Во-первых, единые требования. У других мама - одно, папа - другое. У вас не побалуешь. Даже когда правильно думать по-разному, вы думали одинаково. Во-вторых...

– Подожди! Подожди! Единые требования... Ты относительно себя?

– Я относительно жизни, - вдруг почему-то увяла Ленка.
– Может, от этого папа и умер?

– Отчего?

– Ну... От единства, что ли... Ты травоядная, он млекопитающий, а ели одно... Кто-то должен был умереть...

– Ты считаешь - мы не подходили друг другу?

– Нет, вы хорошо спелись. То, что вас различало, вы сожгли на общем семейном костре. Да ладно тебе, мама... Папы уже столько нет...

– А при другом варианте - не со мной - он мог бы жить и жить.

– Он мог бы умереть в двадцать пять!
– закричала Ленка.
– В тридцать! Он мог бы стать Гагариным или уголовником. Мало ли? Ты что, фантастики начиталась? Откуда у тебя бред на тему, что было бы, если...

Явился из комнаты муж. Дочь повисла на нем.

– Спаси! Мамка меня замучила. Она просчитывает вариантности жизни. Скажи ей, скажи! Мы живем без вариантов. Варианты - это не у нас. У нас судьба. Чет, нечет... Жесткий фатум... Карма... И так будет сто, триста лет... Пока не отмоем кровь, которой все залили по шею, по маковку... Господи, как еще?

Ну все что угодно! Но такое! Они же говорили о семейном, близком, печальном, они папочку-покойника вспоминают, особенности его характера, причем здесь карма и кровь по маковку? А муж Ленку ласкает, по спинке гладит: "Успокойся, родная, успокойся! Ну, дурочка, ну..." И на Александру Петровну смотрит злым глазом. Она в нем читает: если вы, приходя к нам, будете доводить мою жену до истерики, то не ходить ли вам куда-нибудь в другое место?

– Она моя дочь, - сказала Александра Петровна этому глазу, но получилось это вроде невпопад. На мысленные слова надо мысленно отвечать, а то такое ляпнешь, что за всю жизнь не оправдаешься.

– Не морочьте себе голову разными кармами, - сказала Александра Петровна, идя к двери, - тоже взяли моду. И у кого? У нищей и голой Индии. Нет чтобы учиться у шведов или финнов. Посмотрите на себя в зеркало - мы европейцы. Цвет кожи, скелет... И вообще... Я читала про эти нирваны - опасная дичь. Сын моей знакомой, мальчик одиннадцати лет, где-то вычитал - у индусов! у индусов! про наслаждение что ли смерти... И затянул себе петлю на шее. О матери он подумал? Каково ей? Так что читайте, читайте! Чет-нечет, фатум-статум... А жить надо чистоплотно и скромно...

Они смотрели на нее, как на ненормальную. Ну, во-первых, она вообще немногословна и если где и разойдется с речью, то уж не с детьми, конечно. Не хватало еще! Во-вторых, вид у Александры Петровны был подходящ! В процессе речи она почему-то расстегнула пуговички на кофточке, видимо, чисто нервно, и теперь они видели розовую комбинацию и черный лифчик с перекрученной лямкой и белое пятно, конфигурацией похожее на Черное и Азовское моря на карте. Азовское море Азовом - или Таганрогом?
– упиралось под мышку и уходило в сумрак спрятанного тела.

Ленка бросилась застегивать мать, а та вроде ничего и не заметила, дала себя прибрать, продолжая осуждающе говорить и смотреть на зятя.

– У меня есть желание - побить вашу посуду. Потому что не могут чайники стать наполнением жизни. Я понимаю - книги. Соберите жизнь замечательных людей. Пржевальский. Антуан де Сент-Экзюпери... Мало ли... Или даже кактусы как явление природы, как разновидность флоры.

Дети не спорили. Стояли и слушали. Более того. Ленка кивала и повторяла: "Хорошо, мама, хорошо. Будет тебе флора, будет и свисток".

Александра Петровна уходила с ощущением какой-то важной и выполненной миссии, высказалась наконец про чайники и указала направление жизненного пути. Все же остальное было ею забыто. Вышла от дочери женщина, которая пожурила детей за бестолковые пристрастия, а что для матери важнее, как не наставление чад на верный путь? "Правильной дорогой идете, товарищи!" Откуда это? Из какой литературы?

Александра Петровна не знала, что Ленка в этот момент рыдала в своей чайниковой кухне и причитала:

– Господи! Да что же это с ней? По ней же психушка плачет!

А муж дочери мягко так, как дитю неразумному, объяснял:

– Лен, а Лен! А не найти ли нам ей старичка с работающим пистоном? Насколько я понимаю, у порядочных теток сплошь и рядом повреждение в уме от простого плотского недоедания. Извини, конечно, она тебе мать, она тебе не женщина. Но объективно... Абстрагируясь от личности...

А у Александры Петровны, наоборот, был душевный подъем, и она даже решила сходить в кино - сто лет не была. Что теперь показывают людям? Красивый американец с навсегда закаменелым торсом пялился на нее с такой тупой тоской, будто, давно ничему не удивляясь, он все-таки удивился, что она пришла... На него что ли смотреть? Неужели? Ей даже показалось, что он ей так и сказал: "Неужели?
– И рассердился: - Иди! Иди домой. Нечего!" "Нет уж!" - ответила она ему с некоторым вызовом и довольно громко, отчего парочка впереди, хорошо пристроившаяся для получения оргазма, отпрянула друг от друга, как ошпаренная, а Александра Петровна - это ж надо жить и поступать невпопад - с достоинством советского человека пояснила дураку-американцу: "Я свободный человек в свободной стране. Делаю, что хочу". Парочка услышала в словах намек на свои дела и, хлопнув креслами, пересела подальше; и тут нельзя не сказать, что, говоря на одном языке, можно ни черта не понять, а можно - как Александра Петровна с американцем - очень даже понимать и сочувствовать друг другу. "Каково тебе там с неподвижным торсом?" - "А каково тебе с этими трахальщиками на виду?" О-хо-хо, жизнь!