Чтение онлайн

Когда кончился бой, меня привели на допрос в штаб батальона. Старший политрук, высокий, лысый, лет сорока, видимо, из запаса, расспрашивал меня долго и с интересом.

– Ну, с тобой все ясно, - сказал он, завершая разговор, - а этот, что погиб, кто он?

– Он капитан-артиллерист, кадровый.

– Знаю без тебя, что капитан-артиллерист. Но документов при нем не нашли. Ты знаешь, как его звать? Что он о себе рассказывал?

– Ничего.

– Так ничего и не говорил?

– Ничего.

– И фамилию свою не называл?

– Нет.

– Вот человек, - воскликнул старший политрук.
– Не человек, а железо.

В это время я со страхом почувствовал, что куда-то падаю и вцепился руками в скамейку, чтобы не потерять сознание. Старший политрук с тревогой и жалостью посмотрел на меня и сказал:

– Ничего, дорогой, все будет хорошо!

ПО ОДНОМУ НА БРАТА

И снова мне пришлось выходить из окружения: на сей раз вдвоем со старшим политруком Егоровым, комиссаром батальона. Тем самым, который допрашивал, когда я вышел к своим. Егорову было приказано помочь роте, оказавшейся в окружении. Он взял меня с собой.

Когда мы вышли ночью в район, где должна была держать круговую оборону рота, там никого не оказалось. Рота пропала. Наутро немецкие войска двинулись в наступление, наши отошли, и мы остались с комиссаром вдвоем в глубоком тылу немцев. Старший политрук был опытный и осторожный человек. Когда я предложил переночевать в стоге сена, он категорически воспротивился.

– Ты что, хочешь, чтобы нас живьем захватили?
– объяснил он.
– Не знаешь, что значит попасть в плен? Ты - средний командир, я комиссар. Не-е-ет, брат. Давай где-нибудь хорошо и незаметно укроемся.

Он выбрал пихту с густой хвоей, нависающей над землей.

– А ну-ка посмотри, - сказал он мне и, приподняв ветки снизу, подлез к стволу.

– Ну как, видишь меня?

– Ничего не видно.

Комиссар вылез из-под дерева. Вскоре мы наломали лапника, оборудовали постель и устроились на ночлег.

– Вот ты думаешь, сколько народу вот так же, как мы, сейчас прячется? спросил комиссар.

– Много, наверное, - ответил я.

– Да, много, и все бедствуют. С одной бабкой я разговорился, так ты знаешь, что она мне сказала? Тут комиссар немного выждал, а потом произнес:

– Понапущено, говорит, войны кругом земли. Это, говорит, ей сказала мать еще в ту войну.

Вскоре мы уснули.

Утром поднялся туман с реки, было холодно. Хотелось есть.

– Эх, сейчас бы теплого молока с белым хлебом!
– мечтал комиссар. Ничего так не люблю, как молоко. Жена млекопитающим называла.

Потом встали, пососали сухарей, и комиссар - на правах начальника распорядился:

– Пойдем к реке, умоемся,- переплывем на свой берег и уйдем в лес. Там можно, по-моему, и днем идти. Говорят, немцы в лес заходить боятся. Вот и проскочим.

Сначала было прохладно, потом, в движении, разогрелись, а когда вышли к реке, стало совсем тепло. Солнце ярко светило, отдавая несчастной земле свой последний жар в этом году. Слишком много нас бродило по лесам, болотам и полям. И все нуждались в его обогреве, чтобы выжить и вернуться домой. Огромное поле неубранной пшеницы золотилось и колыхалось, как море.

– Сколько зерна упадет на землю и погибнет!
– говорил комиссар.
– Ты посмотри, какая беда!

По крутому берегу мы спустились к реке, разделись, связали белье в узлы. Ногами попробовали ледяную воду. Я вздрогнул. Комиссар сказал:

– Надо, брат! Ничего не поделаешь! Надо! А ты думай, что надо, и легче будет.

Река насквозь пронзила меня острыми иглами, отчего остановилось дыхание и замерло сердце, будто вошел в кипяток. Но делать было нечего: комиссар уже плыл, время от времени покашливая, и я тоже энергично и отчаянно принялся грести руками.

Комиссар между тем кричал мне:

– Не отставай! Там согреемся!

Течение отнесло нас далеко в сторону. Противоположный, восточный желанный берег встретил нас мелкой водой. Обнаружив дно под ногами, мы уже не плыли, а быстро побежали, пока не ступили на сушу.

Мы оделись, легли животами на горячий песок, долго не могли отдышаться. Потом отогрелись, успокоились, и комиссар, привстав так, чтобы лучше видеть вокруг, сказал:

– Ты посмотри, какая карусель получается... Наш-то берег какой!

Низкий, пологий берег, на котором мы лежали, переходил в луга, покрытые густой зеленой некошеной травой, и глазу не за что было зацепиться: ни одного бугорка или ямки, ни одного дерева или куста.

– А погляди, какой их берег, - продолжал комиссар.
– Соображаешь? Сдать просто, а взять тяжело. Вот ведь как получается... Как назло! Гляди, обрывы какие. Обратно нашему брату нелегко придется забираться на такой-то берег, да еще под огнем. Война к нам, товарищ лейтенант, с той стороны пришла, так туда и уйдет. А?

Мне был непонятен этот комиссар, этот лысый милый старик (ему было наверняка сорок лет). Наши - неизвестно где. Немцы прут на восток, в глубь России. Никто не может сказать, когда и где Красная Армия остановится. Сейчас лишь бы устоять и дальше не пустить. А комиссар о чем беспокоится, чудак?!

– Так когда это будет?
– неуверенно спросил я его так, чтобы не обидеть.

– А вот когда Сталин велит, тогда и отберем всю землю. Значит, еще не время, еще замысел не тот.

Мне от его слов стало сразу как-то радостней, на какое-то время увереннее почувствовал себя.

Так мы лежали долго, разомлели. Комиссар повернулся на спину:

– Посмотри, какие облака с нашей земли плывут. Ты посмотри!

Я тоже перевернулся на спину, чтобы полюбоваться небом, и вдруг вспомнил и начал говорить громко:

– "Это бог назначил нам землю ложем, а над головой возвел небеса".

Комиссар услышал и попросил:

– Ну-ка, ну-ка, повтори... Я повторил.

– Где это ты такого смолоду набрался?

– А это мой связной любил так говорить.

– Он что, мусульманин, что ли?

– Да.

– Вот ведь как можно умному человеку голову задурить! Правда?

– Правда, - согласился я, хотя уж очень дорог мне был Магомет, мой первый связной, который погиб во время выхода из первого окружения.

Комиссар быстро поднялся. Я с неохотой встал.

– Ну что ж, идем, а то того и гляди, на молитву станешь.

Мы тронулись. Комиссар довольно долго молчал, потом проговорил, не оборачиваясь, через плечо:

– Выбрось из головы этот дурман. Совсем выкинь. Ни к чему это нам.