Чтение онлайн

– Иди и найди его, песик, – произносит он.

Все вполне правдоподобно. Ведь кто бы стал подозревать Шкоду? А если бы и стал и даже просчитал бы события, которые я прокрутил в своем уме, Шкода легко заявил бы, что это несчастный случай. Ведь Цербер – настоящий пес-убийца.

Я старался не представлять себе лицо Гадеса в тот момент, когда он заметил несущуюся к нему зверюгу и осознал, что весь пропитан ненавистным Церберу запахом. Я старался не ощущать тот ужас, который охватил его, когда он понял, что конец близок. Я старался не слышать его воплей, когда клыки адского пса впились ему в живот.

Но мне это не удавалось. Разум всегда делает то, что хочет.

Увлекшись этими мыслями, я на какой-то миг забыл о том, кто я и что я. Однако несколько прохожих, встреченных по пути на кладбище Св. Гила, не только истошно не заорали при виде меня, чего я так опасался в понедельник, но даже почти не заметили. Их безразличие дало мне почувствовать себя снова живым.

Я пересек главную улицу, свернул в узкую мощеную аллейку, идущую вдоль церкви, и зашел на кладбище. Я намеревался разыскать могилы родителей, хотя в глубине души надеялся, что не найду. Одна мысль о том, что они еще живы, приносила радость – но все-таки лучше знать наверняка. Я лишь помнил, что давным-давно они купили себе место на кладбище где-то на стыке южной и восточной стен.

Я шел по песчаной тропинке к железным воротам у дальнего края кладбища. Шел медленно, впитывая сочные оттенки зелени деревьев и кустов, запоминая каждый цветок, каждое надгробие – они торчали неровными, словно кривые зубы, рядами. Но я не мог заставить себя пойти прямо к тому участку. Вместо этого присел на влажную траву в нескольких ярдах от полянки, где мы со Смертью собирали четвергового клиента – бородача, изувеченного аттракционом. Прислушался к легкому ветерку, гулу проезжавших машин, далекому звону колоколов. К пению птиц.

И тут я увидел отца.

Он наваливается на весла узкой деревянной лодки и отчаливает от острова в сторону широкого озера чуть пониже плотины. Кожа на его руках грубая, она похожа на кожу африканских змей, которых я видел в книжке. Он хохочет.

– Говори, – просит он.

Он отпускает весла и начинает раскачивать лодку. Поначалу мягко, но, видя, что я не подхватываю его игру, подстраивается к ритму волн и начинает раскачивать сильнее.

– Говори, – повторяет он.

Я еще не умею плавать, но мне не страшно. Потому что я знаю – случись со мной что-нибудь, он меня непременно спасет. А он, в свою очередь, знает, что мне это нравится. Я смотрю, как вздуваются его мускулы, сперва на левой руке, когда он толкает влево, затем на правой. Весла трутся об уключины, ударяются о воду, швыряя искрящиеся брызги к берегу, на котором стоит мама и наблюдает за нами с нескрываемым беспокойством.

– Не надо! – кричу я.

– Тогда говори. – Он перестает раскачивать лодку и смотрит мне прямо в глаза. – Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

И я говорю то, что говорил всегда. И что было истинной правдой.

– Хочу стать таким, как ты.

Солнце стояло высоко над верхушками деревьев, и полуденный зной жег траву – даже ту, на которой я сидел. Всматриваясь в тень, которую отбрасывал конский каштан, я надеялся увидеть хоть какой-то знак – отсутствие надгробий или нетронутый участок земли. Но весь уголок был погружен в темень. Я с трудом различал даже собственную могилу, лежавшую в развилке двух шишковатых корней у самой стены.

Надо подойти ближе.

– Ну, не бойся. Подойди-ка сюда. Садись.

Я послушно примостился в ее ногах, присев на край кровати. Я только что прикатил на велосипеде домой, и комнату озарял лунный свет. Мама в халате сидела, облокотясь на белую подушку, и пила ромашковый чай. Рядом с ней, словно дельфин на мелководье, лежала раздувшаяся грелка. Я удивился, зачем она ей в такую теплую ночь.

– Хочу поговорить с тобой кое о чем.

– Мам…

– Это важно. – Она потянулась к моей руке и стала нежно поглаживать большой палеи. Смутившись от ее внимания, от прикосновений, я перевел взгляд на ясное ночное небо в окне. – Это касается тебя и Эми.

– Ничего не было, – соврал я. – Мы с ней просто друзья.

– Не волнуйся, – она кивнула. – Просто если вдруг что-то будет, ну, скажем, вдруг вы решите жить вместе… – я смущенно хихикнул -…просто убедись, что ты ее любишь так же сильно, как люблю тебя я.

Ее слова прозвучали мучительно интимно. Когда-то я боготворил переливы ее голоса, ее неповторимые интонации. Звук ее голоса был для меня таким же привычным и насущным, как дыхание или биение сердца… Но время тасует карты, и сейчас мне было просто невыносимо слышать то, что она говорит. Я стал слишком взрослым и самостоятельным. И мне хотелось, чтобы мои чувства оставались в тайне.

И я было повернулся уйти, но меня остановил ее пристальный взгляд. В нем светилась та несокрушимая любовь, которую я помнил с раннего детства. На дне темных глаз матери я увидел отраженные половинки луны – те, что через десять лет увижу в глазах Эми.

Стоя под ветвями раскидистого каштана, я увидел, что рядом с моей могилой уже нет холмика свежевырытой земли. Покрытое мхом надгробие стояло на прежнем месте, несмотря на то, что труп, о котором оно сообщало, в настоящий момент бродил среди живых. Неожиданно меня замутило – я словно потерялся. Нелегко стоять у края собственной могилы и вспоминать, каково было в ней.

Я заглянул за дерево и увидел могилу соседа. Его надгробная плита стояла под странным углом – вероятно, ее потревожил корень. По официальной версии, сосед умер своей смертью, но сам он утверждал, что в действительности его отравил его же врач. Скорее всего, бахвалился. Позади меня лежали еще два человека: один покончил с собой, другой погиб в автокатастрофе. Ничего выдающегося. По левую руку покоились три военные потери: пулевое ранение, сбитый самолет, взрыв бомбы. О трупах, лежащих за пределами моего непосредственного окружения, я ничего не знал.

Я опустился перед своим надгробием на колени и соскреб с него мох, но надпись уже так сгладилась, что ни имени моего, ни дат уже было не разобрать.

Будто стерли всю мою жизнь.

В тот год Рождество мы встречали на побережье – остановились в одном из приморских отелей. Мы с отцом ехали в лифте с девятого этажа в вестибюль, где нас ждала мама. Мне в тот момент было семь лет, я уже вырастал из детских фантазий и старался не верить безоговорочно всему, что рассказывал отец. Но лифт наш замер на полпути, и прежде чем я успел подумать, что случилось, отец начал паниковать.