Подруги
Шрифт:
Осмотрев мотор, Туркин облегченно вздохнул — повреждение можно было быстро исправить. В это время бронебойный снаряд зажег танк. Стукнувшись обо что-то головой, Миша бросился наверх. Командир перевязывал радиста. Гимнастерка и полушубок Артема лежали у него под головой. Глаза его были платно закрыты. Роман прильнул к пулемету, посылая очередь за очередью, он не подпускал врага к танку.
— Выноси раненого! — приказал Василий Роману. Сам он бросился к орудию и зарядил разрывным…
Гибнущий танк продолжал методично, спокойно уничтожать врага.
Островов, трудно дыша, вытащил из машины тяжелого Артема и медленно двинулся к лесу, неся на спине покрытого полушубком друга.
— Им погибать, а мне уйти, — горестно бормотал он. Но он исполнял приказ командира. Он пошел быстрее, с трудом пробираясь по слежавшемуся снегу. Вдруг Артем, застонав, рванулся и соскользнул со спины товарища.
Пули цокали о стволы, охали где-то невдалеке умирающие немцы, глянцевый снег отражал пламя горящего танка.
Артем стоял в снегу, на коленях, с полушубком на забинтованных голых плечах.
Роман видел, как прояснились его глаза, как налились вдруг гневом и тревогой. Артем судорожно ощупал рукою грудь и не нашел кармана. Медленно, пошатываясь, он поднялся на ноги.
— Гимнастерку! — хрипло сказал он Роману. — Где гимнастерка?
Роман понял и вприпрыжку бросился к горящему танку.
— Ложись! — крикнул Артем.
У него закружилась голова, слово дикой болью отдалось в груди. Падая, он увидел, что Роман лежит в снегу неподалеку от танка, нелепо подняв руку.
Он плохо соображал. Только одна мысль была очень четкой и яркой — достать гимнастерку.
Артем задыхался от боли; чертыхаясь и охая, он полз по снегу, таща за собой тонкий кровавый след. Он приказал себе не терять сознание и кусал руки, чтоб выполнить свое приказание. Снег набивался в рот и мешал дышать. Огромным, нечеловеческим усилием воли он все же добрался до танка и, обжигаясь о раскаленную броню, под пулями, залез в башню. Скомканная гимнастерка уже тлела… Рядом ничком лежал Миша Туркин, от него сильно пахло гарью, а полуживой Кучумов, с обвязанной мокрым полотенцем головой, все еще строчил из пулемета…
Артем достал из гимнастерки свой партийный билет, зоину фотографию, спрятал все это за тугой бинт, выплюнул кровь изо рта, ругнулся и свалился возле Миши Туркина. А Кучумов все стрелял, и одежда на нем тлела.
Когда к городу подоспели наши, они вытащили из горящего танка командира, водителя и радиста обгоревших, почти мертвых.
Дежурная сестра разрезала бинты на груди Артема, и на пол упал партийный билет с опаленными, вымазанными кровью страницами. Его передали комиссару. Карточку Зои тоже взял комиссар.
ЖЕНЩИНА ДЕЛАЕТ ОРУЖИЕ
Я с гордостью чувствую себя участницей великой Отечественной войны.
Каждое заводское дело, даже самое незначительное, стало вскоре кровным делом наших подруг. «Мой завод, мой цех», — говорили они. Какой радостью было прочесть в газете хотя бы крошечную информацию о том, что завод, где директором товарищ Королев, досрочно выполнил месячную программу. Или еще что-нибудь в таком роде.
Но если Полину больше всего восторгало, что она — извечная так называемая домохозяйка — участница всех этих славных дел, о которых пишут газеты, то Зое наивысшую радость доставляло сознание того, что ее коллектив изо дня в день шлет фронтовикам надежнейшее средство для расправы с фашистами.
И Зоя тяжело переживала каждую заминку, каждую неполадку, которые подчас мешали цеху справляться с делом.
Хватало оборудования, хватало и металла, нехватало рук для того, чтобы делать оружие. И это мучило Зою. Как-то она встретила коменданта и разговорилась с ним, много ли в их доме женщин-домохозяек. Это было задолго до декрета о мобилизации женщин в промышленность. Комендант припомнил фамилий двадцать. Зоя попросила Полину познакомить ее с кем-нибудь из соседей-коммунистов. В ближайший свободный вечер она зашла к этому товарищу. Наступило воскресенье. Всех домохозяек пригласили в квартиру Соколовой. Наши токари с особой тщательностью убрали комнаты, кухню. Они собрали в самую большую из комнат все стулья, какие только были в квартире.
Представитель завода — это была Мирра — рассказала женщинам, для чего их собрали, каким специальностям станут их учить на заводе, каковы условия работы. Она рассказала о примере трех подруг, трех соседок одной из квартир этого дома. У Полины и Александры Алексеевны лица пылали от удовольствия. Женщины молчали. Тогда Зоя, прикусив губу, подошла к столу. Она никогда не выступала на собраниях и сама не узнала своего голоса, таким он был высоким, звенящим…
— Чего же вы молчите? — сердито сказала она. — Мужья под огнем в атаку ходят, смотрят смерти в лицо, а мы с квартирой на полсуток расстаться не можем? Да как это можно дома сидеть, когда страна кровью обливается! И самая дорогая нам — детская кровь, тоже льется в этой проклятущей воине…
Зоя вспомнила сдвинутые бровки Мишука, и голос ее пресекся…
Резкий крик ребенка нарушил тишину. Все шикали, заворчали, и, когда мать разбушевавшегося малыша вытащила его из комнаты, тишина воцарилась снова.
Зоя рассказала о том, как потеряла она в этой войне мужа, как убили ее ребенка. Как прострелил ей руку немецкий летчик, он отнял у нее возможность играть — а это была ее специальность…
— Что мне было делать? — спрашивала Зоя. — Под поезд броситься? Нет, не так мы, товарищи, воспитаны, чтоб сдаваться. Пока живая, мстить буду, ненавидеть буду, уничтожать их проклятых, как только могу, всеми силами. И вас, женщины, призываю: идите к нам на завод. Вместе с мужьями, с братьями немцев будем бить. Святое это, товарищи, дело, наше, кровное, материнское.
Несколько минут прошло в полнейшем молчании. Женщины сидели, опустив головы. Кто-то тер варежкой глаза. Полина подошла к Зое, обняла ее. — Да ты просто Долорес Ибаррури, — шепнула она. — Дура! — рассердилась Зоя. И зря рассердилась. В своем темном платье, бледная, с дочерна синими глазами, она и верно была чем-то похожа на эту замечательную женщину. Полину потрясла такая новая Зоя. Полина расхрабрилась и тоже попросила слово. А за нею Александра Алексеевна. Потом выступила моложавая, по седая женщина — мать четырех детей — двух взрослых, двух дошкольников — и сказали, что пойдет работать, только обязательно в тот цех, где товарищ Лобачева…
После этого собрания Зоя близко познакомилась со многими женщинами из их дома. Она заходила то в одну, то в другую квартиру. За неделю на завод добровольно пришло работать больше десяти домашних хозяек.
Зоя сияла. А те, что оставались дома, бесили ее.
— Платочки вышивают, барыни дохлые, — ругалась она.
Раньше Зоя иронически относилась к женщинам такого сорта, привыкшим жить за чужой спиной. Теперь она возненавидела их. Почему они считают, что кто-то другой должен оберегать их покой, их благополучие… Разве может женщина с сердцем матери, с сердцем гражданки в такое время прозябать в четырех стенах своей квартиры?