Чтение онлайн

Однажды в обеденный перерыв Филипп нашел здание, где располагалось главное управление компании, в которой работал Арнэм. Филипп прошел мимо, возвращаясь в офис из кафе, где пил кофе и ел бутерброды, не совсем обычным путем. Почему-то он был уверен, что встретит Арнэма, который в это время тоже должен возвращаться с обеда. Не встретил, хотя в каком-то смысле был очень близок к этому: на стоянке для машин сотрудников компании, здание которой возвышалось неподалеку, он увидел его «ягуар». На вопрос, какой номер у машины Арнэма, Филипп ответил бы, что не помнит, но узнал он ее сразу.

Мать была на кухне, делала кому-то прическу. Филиппу казалось, что это самое неприятное — прийти домой и увидеть, что кухня превращена в парикмахерскую. Он это чувствовал, стоило переступить порог: в воздухе сильно пахло миндальным шампунем. Или чем-то похуже: когда мама делала химическую завивку, пахло тухлыми яйцами. Он возмущался и спрашивал, что случилось с ванной комнатой. Конечно же с ванной все было в порядке, просто ее нужно было чем-то отапливать, а к чему лишние расходы, когда на кухне с зажженными конфорками и так тепло.

Вешая пиджак, он услышал из кухни женский голос: «Ах, Кристин, вы поцарапали мне ухо!»

Кристин не была хорошей парикмахершей, и вечно случалось что-то подобное. Иногда Филиппу снились кошмары, в которых клиент, подавший иск за сожженную кожу головы или даже лысину, демонстрировал ее (или, в данном случае, изуродованное ухо) суду. Пока, правда, в суд никто не подавал. Кристин стригла очень дешево, составляя серьезную конкуренцию салону красоты на Хай-роуд. Вот почему к ней приходили клиентки: домохозяйки из Глэдстоун-Парка, продавщицы и секретарши, работающие на полставки, бережливые и прижимистые, ищущие, как и она, на чем бы еще сэкономить. О какой цене на воду или электричество можно было говорить, когда мать всегда (даже без нужды) жгла газовые горелки?! А все эти муссы, гели, увлажняющие спреи? Филипп сомневался, что мать сейчас обеспеченнее, чем была бы, если бы осталась «женщиной, у которой есть свободное время», как она раньше себя называла.

Он дал матери пять минут. Этого достаточно, чтобы Кристин поняла, что сын уже дома. Фи куда-то ушла, наверное к Дарену, а Черил была в ванной. Оттуда доносились звуки радио и льющейся воды. Филипп открыл дверь на кухню и кашлянул. Но его никто не услышал: был включен фен. Филипп сразу же посмотрел на голову клиентки, на мочку уха, к которой был прилеплен кусок окровавленной ваты.

— Надеюсь, миссис Мурхэд, вы не откажетесь выпить с нами чаю? — спросила Кристин.

Этот чай с сахаром и пирожные были еще одной тратой, приходившейся на те четыре с половиной фунта, которые мать получала за стрижку, мытье головы и сушку. Ужасно, думал Филипп, какие жалкие мысли… Ведь он тоже виноват, как и Кристин, и, не будь он так осторожен, мог бы предложить этой чертовой клиентке бокал хереса из их потайного запаса. Он сам с удовольствием выпил бы шерри, но пришлось довольствоваться чаем.

— Как прошел день, дорогой? Чем ты занимался? — была у Кристин черта сродни бестактности: с самыми добрыми намерениями она говорила то, чего не следовало бы. — Для нас, старушек это такое удовольствие — поболтать с мужчиной. Правда, миссис Мурхэд?

Филипп посмотрел на клиентку, светловолосую накрашенную женщину с плотно сжатыми губами, воображающую, что она еще молода, держащуюся прямо. Он быстро рассказал о доме, куда сегодня ездил, о том, что хозяевам предложено сделать из спальни ванную комнату, о цветовой гамме. Чайник закипел и стал плеваться брызгами, на нем запрыгала крышка. Филипп положил еще один пакетик чая, хотя знал, как Кристин тревожат расходы.

— Филипп, а где это? Наверное, славное место.

— Ну, где-то около Чигвелла.

— Они собираются делать вторую ванную, да, дорогой?

Он кивнул, передал чашку с чаем клиентке, а чашку матери поставил между аэрозолем «Элнет» и банкой консервированной фасоли.

— Мечтать не вредно, правда, миссис Мурхэд? Но, боюсь, это за пределами наших даже самых смелых грез, — еще одно движение, и голова миссис Мурхэд ударилась бы о насадку фена. — И все-таки мы должны быть благодарны за то, что имеем, это я точно знаю. К тому же Филипп обещал когда-нибудь сделать нам новую ванную, роскошную и гораздо дешевле, чем у кого бы то ни было на нашей улице.

Миссис Мурхэд, должно быть, жила через несколько домов. На ее лице появилось сердитое и враждебное выражение, скорее всего, обычное для нее. Филипп рассказывал о ванных комнатах и пробках на дорогах, о том, что на улице уже совсем весна. Миссис Мурхэд ушла по делам благотворительного комитета, сказав на прощание, что не заплатит больше, чем нужно, потому что «хозяевам чаевых не дают». По мнению Филиппа, сообщать об этом не было никакой необходимости. Кристин стала убирать на кухне, положила в стиральную машину мокрые полотенца. Филипп почувствовал запах печеной картошки и с тоской подумал, что сегодня мать снова предложит им блюдо, которое всегда ее выручало, — фасоль из банки с картошкой в мундире.

Заглянула Черил. Судя по одежде, она явно собиралась уходить. Черил принюхалась и вздрогнула:

— Я не буду ничего есть.

— Надеюсь, у тебя не анорексия, — беспокойно сказала Кристин и стала внимательно разглядывать дочь. Кристин всегда вытягивала шею так, что ее лицо находилось в дюйме от лица другого, будто это помогало ей увидеть нечто скрываемое расстоянием. — Он тебе купит что-нибудь поесть?

— Кто это «он»? Мы идем в боулинг большой компанией.

Черил была нервозная и очень худая девушка со светлыми волосами, кое-где покрашенными в зеленый цвет, и прическа ее больше всего напоминала ершик для мытья посуды. На ней были джинсы в обтяжку и большая черная кожаная куртка. Не будь Черил его сестрой, не знай Филипп, что она за человек, он принял бы ее за девицу легкого поведения, встретив случайно на улице. Выглядела она жутко: на лице блестел гель, помада почти черная, ногти — тоже черные, как лакированная кожа. Филиппу казалось, что сестра что-то употребляет, но он не хотел даже об этом думать. Его пробирала дрожь от одного предположения, что это могут быть тяжелые наркотики. Но на какие деньги она их покупает? Чем занимается, чтобы их достать? У нее нет никакой работы. Он смотрел на сестру, стоявшую у стола и изучавшую мамины баночки и бутылочки, особенно новый флакон с какой-то пеной «для создания прически». Она окунала в него свой черный ноготь и, поднося к лицу, нюхала. Если Черил что-то и интересовало в жизни, так это косметика («парад красоты», говорила сестра, разглядывая полки с кремами, гелями и прочим), но все же она не пошла на курсы косметологов, как советовала Фи. Потертый черный кожаный рюкзак висел у нее на плече. Однажды, неделю или две назад, Филипп увидел этот рюкзак открытым: в нем валялись какие-то бумажки, а также десяти- и двадцатифунтовые банкноты. В тот же день он решился спросить, откуда у сестры такие деньги, но Черил толком не ответила. А потом просто открыла рюкзак и показала брату: там не было ничего, кроме кошелька с пятьюдесятью пенсами мелочью.

Филипп очнулся от этих мыслей, услышав, как Черил захлопнула за собой входную дверь. Он побрел в гостиную, держа в руках снова наполненную чашку с чаем. Он никогда не всматривался в мебель в этой комнате, а сейчас обратил на нее внимание. Наверное, потому, что мысленно вернулся в прошлое и обстановка в гостиной напомнила ему встречу с Арнэмом и его миром. Все вещи — за исключением, пожалуй, телевизора, взятого напрокат, — были слишком хороши для комнаты, в которой стояли. Кристин пришлось продать дом и большую часть имущества — все, кроме мебели в гостиной, припрятанных дивана и кресел, а также обеденного стола со стульями красного дерева и трех-четырех антикварных вещиц. Все это казалось здесь громоздким и неуместным, странно выделялось на фоне каминной плитки, по форме и цвету напоминавшей печенье, необитых дверей и бра из розового стекла. Свернувшись калачиком, в кресле, где ему прежде никогда не разрешали лежать, спал Харди.

Увидев на днях машину Арнэма, Филипп наконец понял, какой неприятной встречи избежал. Этот человек был дома, скорее всего, он прожил там несколько месяцев, а потом переехал и не дал Кристин номер телефона. Он бросил ее, или, как сказали бы люди старшего поколения, порвал с ней. Вечера уже были светлые, и в окно Филипп видел сад, поилку для птиц и забетонированный участок земли, где когда-то стояла Флора. Он вспоминал, как мать хотела подарить статую Арнэму.

Кристин вошла в комнату с тарелками картошки с фасолью. Вода из стаканов, полных до краев, расплескалась на поднос. Филипп быстро забрал его. Мать делала все что могла. Но удавалось ей — да, это ужасный упрек — только то, что связано с чувствами. Любить мужчину, создавать в доме атмосферу счастья и благополучия Кристин умела, в ней это было от природы. Но ничего не поделать с тем, что ее дорого содержать, что она много тратит, что она вообще человек, который, работая, имеет меньше денег, чем когда ничем не занимается.

Они сидели перед телевизором, это на время избавило их от необходимости разговаривать. Было еще только семь часов. Филипп тупо смотрел на экран, где скакала танцовщица в перьях и в платье из люрекса. Филипп заметил, что мать, с подносом на коленях, украдкой открыла «Брайдз», журнал для невест, и с тоской рассматривает нелепые фотографии девушек в белых атласных кринолинах. Даже Фи ничего такого не хотела, она уже смирилась с тем, что на свадьбе будет в платье, сшитом портнихой, и с тем, что поставщики провизии называли «шведский стол». Расходы было решено поделить, но даже в этом случае… А Кристин до сих пор грезила о свадебном платье за тысячу фунтов, банкете и дискотеке.