Чтение онлайн

– Что значит «опять меня затравишь»?

– Потому что так было всегда! С тех пор, как мы познакомились. – Грейс задрожала и принялась кусать ногти, а сигарета со столбиком пепла поникла в ее руке. – Когда я вернулась из больницы, мне хотелось быть одной; подумать и найти для себя новый путь. Тебя здесь не было, и именно этого, чего я хотела.

– Тогда мне вообще не следовало возвращаться.

– Тогда я не хотела, чтобы ты был здесь. Потом все переменилось.

– А теперь, значит, хочешь?

– Нет… теперь я не знаю. Я должна побыть одна, и я этого добьюсь. Что произойдет потом – другое дело.

Мы молчали, и перед каждым из нас, вероятно, была одна и та же дилемма. Мы оба знали, что опасны друг для друга, пока так отчаянно нуждаемся друг в друге. Не было никакой возможности поговорить об этом разумно; это привело бы либо к тому, что мы снова станем жить вместе, либо разговор вышел бы чудовищно напряженным, со взрывами эмоций. Грейс старалась сохранять спокойствие; я же хотел использовать свои новые внутренние силы.

Мы все еще были похожи, и, может быть, именно это и определяло наше поведение. Я покинул ее, чтобы лучше понять себя, а она хотела некоторое время побыть наедине с собой. Изменения здесь, вокруг Грейс, напугали меня: чисто убранная квартира, изменившаяся прическа, внешнее омоложение. Все это представляло резкий контраст с моей запущенной внешностью, грязной одеждой, небритым лицом, немытым телом.

Но я тоже изменился, и так как она ничего не говорила, пришлось заговорить первым.

Наконец я сказал:

– Я тоже стал сильнее, Грейс. Я знаю, ты думаешь, что я говорю это просто так, но, честное слово, я совершенно серьезен. Поэтому я и ушел.

Грейс молча переключила внимание на хорошо вычищенный ковер.

– Говори, говори! Я думаю.

– Я думал, ты сделала это из ненависти ко мне.

– Нет, перед тобой я робею.

– Хорошо. Но ты сделала это из-за меня, из-за отчаяния перед тем, чем мы были друг для друга. Теперь я это понимаю… но тут есть еще кое-что. Ты ведь читала мою рукопись.

– Твою что?

– Мою рукопись. Я написал автобиографию, и она оставалась здесь. Страницы были разбросаны по кровати, когда я тебя нашел. Ты, очевидно, читала их, и я понял, что ты разволновалась.

– Не понимаю, о чем ты, – сказала Грейс.

– Ты должна помнить! – Я осмотрелся, и мне стало ясно, что после своего возвращения я нигде не видел рукописи. Я испугался при мысли, что Грейс уничтожила или выбросила ее. – Это была перетянутая резинкой стопка листов. Где она теперь?

– Все твои вещи я отнесла в другую комнату. Я прибиралась здесь.

Я вскочил и поспешил в гостиную. Возле стереоаппаратуры, около пластинок – на некотором расстоянии от них – притулилась небольшая стопка моих книг. Под ними, крест-накрест перетянутая резинкой, лежала моя рукопись. Я снял резинку и пролистал несколько страниц: все было на месте. Несколько листов оказались перевернуты, другие лежали не по порядку, но рукопись была цела. Я вернулся в спальню, где Грейс раскуривала новую сигарету.

– Вот, о чем я говорил, – сказал я, поднимая рукопись, чтобы Грейс ее увидела. Я почувствовал облегчение. – Ты читала ее, верно? В тот день.

Грейс прищурилась, но я почувствовал, что она сделала это не для того, чтобы лучше видеть.

– Я хотела спросить тебя об этом…

– Позволь объяснить, – сказал я. – Это важно. Я написал это в Херсфордшире, прежде чем перебрался к Фелисити. И убежден, что именно это – причина сложностей между нами. Ты думаешь, что я был с какой-то другой женщиной, но на самом деле думал только о том, что написал. Это был способ найти себя. Когда ты была в больнице и я знал, что тебя там заботило, я захотел прочесть ее с самого начала, чтобы закончить.

Грейс ничего не сказала, однако продолжала пристально смотреть на меня.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь! – попросил я.

– Что в этой рукописи?

– Но ты же ее читала! По крайней мере, часть.

– Я просмотрела ее, Питер, но читать не читала.

Я переложил рукопись из одной руки в другую и, прежде чем выпустить, машинально собрал листы в аккуратную стопку. Пока я был на островах, я ни разу не задумался о ее содержании. Почему так трудно сказать правду?

– Я хочу, чтобы ты прочитала, – сказал я. – Ты должна понять.

Грейс тупо уставилась на пепельницу.

– Ты голоден? – спросила она через некоторое время.

– Не меняй тему.

– Давай поговорим об этом позже. Я голодна, а ты выглядишь так, словно не ел несколько дней.

– Нельзя ли покончить с этим именно теперь? – спросил я. – Это очень важно.

– Нет, я что-нибудь приготовлю. А ты пока можешь принять ванну. Твоя одежда все еще здесь.

– Хорошо, – сказал я.

Ванная тоже была безупречна. Свободна от гор грязного белья, от пустых тюбиков из-под зубной пасты, картонок и обрывков упаковки из-под туалетной бумаги. Когда я открыл кран, в раковину ударила пенная струя голубоватой воды. Принимая ванну, я слышал, как Грейс ходит по кухне. Потом я побрился и надел чистую одежду. Я взвесился на весах в ванной и установил, что за время своего отсутствия сильно похудел.

Мы ели за столом в гостиной. Еда была простая, рис и овощи, но ничего вкуснее я за последнее время не пробовал. Я спросил себя, где я спал, что ел. Где вообще был?

Грейс ела медленно, но в противоположность своей прежней привычке закончила обед сразу же, как только ее тарелка опустела. Эту женщину я едва знал, однако она была узнаваема даже после своих превращений. Она была той Грейс, о которой я часто мечтал: свободной от истерик, как мне казалось, от дурного настроения, которое делало ее такой капризной. Я почувствовал в ней новую решительность. Она приложила чудовищные усилия, чтобы найти себя и выправиться и это осознание наполнило меня удивлением и теплотой.

После еды я сделался доволен и спокоен. Ставшие уже привычными ощущения чистого тела, чистой одежды и полного желудка дали мне возможность поверить, что я наконец вышел из длинного темного туннеля ненависти, укрепившись в надежде, что мы сможем начать все сначала.

Не после Кастлтона; тогда было слишком рано.

Грейс сварила кофе, и мы отнесли фаянсовые чашечки в спальню. Там мы оба почувствовали себя уютнее. Снаружи иногда хлопали автоматические двери и время от времени слышались шаги прохожих. Мы с Грейс сидели на постели. Кофейные чашечки стояли на полу возле нас, пепельница – между нами.