Чтение онлайн

Шевченко вместо мудрых советов вытащил из-под нар старый ранец (я прежде никогда у него ранца не видел, только сидор) и извлек оттуда маленькую брезентовую сумочку, специально предназначенную для гранат «Ф-1». Я подвесил ее к своему ремню, тоже брезентовому. Когда-то я сильно досадовал, что мне не достался настоящий, кожаный, но теперь это казалось совершеннейшей глупостью.

Разделавшись с гранатами, я извлек свою лопатку.

– Подточить захотелось? – с ядовитой ухмылкой поинтересовался Мухин.

Я мысленно содрогнулся, представив, как острый край заточенной мной лопаты вонзается немецкому солдату в горло и мне прямо на руку хлещет горячая кровь. Нет, на такое духу точно не хватит. Только бы не дошло до рукопашной – тогда мне точно хана. Я засунул лопатку назад в подвешенный к ремню брезентовый чехол.

– Передумал? – опять напомнил Мухин о себе.

– И так острая.

Потом я помог Михаилу с немецким пулеметом. Поймал себя на мысли, что страшная машина кажется мне красивой. Короткая деревянная ручка, как у пистолета, деревянный приклад и целый метр вороненой стали. Особенно – непонятно почему – впечатлял длинный ствол с дырчатым кожухом. Дырки были круглые, и было их так много, что ствол напоминал непонятное кухонное приспособление.

– Как у нас с патронами? – спросил у Шевченко Зильбер.

– Есть восемь лент.

– И всё?

– И всё, Лев Соломонович.

– Мало, – резюмировал старшина.

– Будем беречь. Там, глядишь, у немцев чего надыбаем.

– В обороне-то? Вряд ли.

Я осмотрел свою каску. Сегодняшний день оставил на ней следы – царапин стало гораздо больше. Вероятно, от камешков. По крайней мере, так хотелось думать.

А наверху гремело и гремело. Иногда по стенам пробегала дрожь, и казалось, что вот оно, сейчас… Но обходилось. Я раскатал шинель, убедился в отсутствии повреждений и снова сделал скатку. Порылся в вещмешке. Заметил краем глаза, что Зильбер дремлет, Старовольский тоже. Подумал, что и мне бы не мешало вздремнуть – раз есть такая возможность. Но не смог. Спросил у Мишки, который час.

– Обеденный, – ответил тот.

Подумав, чем бы еще заняться, я извлек из нагрудного кармана небольшой пластмассовый патрончик. Такие патрончики нам раздали перед убытием из запасного. Маленькая фиговинка с крышечкой на резьбе, а внутри ленточка – с личными данными. Я знал, что на фронте шутники прозвали их «паспортом смерти». Ну и черт с ними, шутниками. Я открутил крышку и задумчиво уставился на занесенные на ленточку имя и фамилию. Как будто не знал. Аверин Алексей Викторович, красноармеец.

На мое занятие обратил внимание Молдован. Озабоченно посоветовал:

– Ты лучше это выброси.

Я вопросительно посмотрел на Мишку. Тот промолчал.

– Хорошо, – сказал я. Но пока засунул патрончик назад.

– Ты себе лучше что-нибудь на счастье заведи, – дал Молдован еще один совет. Я увидел в полумраке, как Шевченко ухмыльнулся. Молдован успел сделаться авторитетом по части военных примет.

Затронутая им тема привлекла внимание Пимокаткина. Он подсел к нам и, расстегнув гимнастерку, вытащил нечто, напоминающее ладанку. Без всякого, кстати, стеснения. Хотя что с него было взять – он в комсомоле не состоял.

– А у меня вот что есть. Маманя дала.

Молдован спросил, что внутри, и одобрил. А я не расслышал – да и не слушал. Молдован тоже хорош – опытный боец, самый, может, надежный из нашего пополнения – и такие вот детские суеверия. Но тут, видимо, ничего не поделаешь – возраст, воспитание, Бессарабия опять же.

Равномерный гул наверху сменился совсем другим – резкие звуки, резкие толчки, дрожь, ощутимая даже ногами. Вздрогнула и погасла коптилка. Я невольно открыл рот, вновь ожидая этого самого. Да чем же они там лупят, сволочи?

Краем уха услышал неясное бормотание Пимокаткина. Со злостью подумал: «Молится, что ли, придурок?» И тоже начал шептать. Не помню что, но шептать, яростно, как говорят церковники – истово, без остановки.

Внезапно стало чуть тише. Гул наверху снова сделался ровным, более того – казалось, он постепенно отдалялся. Я замолчал. Услышал чей-то вздох. Еще чей-то, и чей-то еще.

– Ладно, ребята, – решительно сказал Старовольский, выбивая кресалом искру и зажигая коптилку, – хватит дурью маяться. Будем обедать. Консервы, надеюсь, у всех наличествуют?

– Наличествуют, но я бы лично предпочел шашлык, – признался Шевченко. – На шампуре, с дымком, из баранинки.

– Или хотя бы чебурек, – отозвался Зильбер. – Шоб сок от мяса вытекал. Ты в своей Сибири ел чебуреки, Аверин?

Ответить я не успел. Меня опередил бытовик.

– Наркомовских бы щас.

– А я, товарищи бойцы и командиры, и на шампанское согласен, – признался Молдован.

После сегодняшних впечатлений я бы тоже не отказался. Ни от наркомовских, ни от шампанского. Бог уж с ними, шашлыками и чебуреками.

3-5 июня 1942 г., среда – пятница, второй, третий и четвертый день артиллерийского наступления на Севастополь

Возвращаясь в Симферополь, я рассчитывал встретиться с Валей, однако напрасно. Разыскивать ее я не мог – не имея понятия где, – и надеялся только на случайную встречу. Или на то, что Валя придет сама, на это – больше всего.

Валя не появилась и в среду. Утром в четверг я отправился в небольшой временный лагерь, устроенный для восточных добровольцев – перебежчиков из Красной Армии и пленных, изъявивших желание бороться с большевизмом в одном строю с германскими товарищами. Поездка была организована Грубером. В расположенный по соседству с обителью добровольцев огромный лагерь настоящих военнопленных мне наведаться не позволили. Точнее не рекомендовали, указав на немыслимую антисанитарию, которую повсеместно разводят русские, а также объяснив, что ничего интересного для союзной прессы там нет и не может быть.

На несколько часов я оказался среди людей Востока, в таинственном и загадочном для меня мире. Не настолько, конечно, загадочном, как Абиссиния, но все же чуждом и малопонятном.

Мне дали переводчика, бывшего лейтенанта Красной Армии (точнее, как он мне объяснил, военюриста) по фамилии Романков. Это был невысокий худощавый брюнет, с тихим голосом, робкими движениями, легкой курчавостью и искательно бегающими глазками присномаминого сынка, неожиданно для себя оказавшегося вдали от родной и привычной юбки. Спрашивать о причинах перехода на сторону рейха не приходилось, и я решил не мучить его расспросами. Он и без того был напуган на всю оставшуюся жизнь, независимо от того, сколь долго последней предстояло продлиться.

Со мною военюрист говорил довольно путано и переводил крайне неуверенно, заботясь не столько о точности перевода, сколько о том, чтобы я остался им доволен. Поначалу он даже норовил предложить мне на выбор несколько вариантов и робко спрашивал, какой из них лучше. Как будто русский был не его, а моим языком. В конце концов, чтобы не провалить интервью, мне пришлось поставить юриста на место. В результате его испуг только усилился. Зато не сорвалось интервью.

Экземпляры, с которыми меня Романков познакомил, оказались гораздо колоритнее, чем он. На встречу со мной в небольшой глинобитный домик немецкие солдаты привели троих субъектов. Один был тоже лейтенантом Красной Армии, но во всех отношениях отличался от навеки пришибленного Романкова. С него можно было писать героический портрет на тему «Дети гор в германских мундирах» (впрочем, мундир, как и у Романкова, на нем пока был русский – бумажная рубаха цвета хаки со споротыми знаками различия). Уверенный и в меру нахальный взгляд, горбатый нос, стройное, гибкое, крепкое тело, загорелые мускулистые руки, торчащие из-под засученных рукавов.