Чтение онлайн

Победа над Киром превратила царицу массагетов Томирис в божество в глазах кочевников. Еще больше поднялся и укрепился ее авторитет после того, как она покарала предателя Бахтияра, хотя он был ее любовником и об этом знала вся степь. И окончательно она завоевала сердца простых массагетов и массагеток тем, что, устроив грандиозные поминки своему мужу Рустаму, она три дня простояла на коленях на самой вершине могучего кургана без еды и питья, вымаливая прощение за свою несправедливость по отношению к нему. Такое покаяние столь гордой царицы тронуло сердце ее подданных, и они наконец-то простили ей ее грех — связь с Бахтияром и измену Рустаму. Умная и честолюбивая царица знала, что победа над Киром взметнула ее на самый гребень славы и хотела остаться чистой, без единого пятнышка в глазах грядущего потомства. Расчет также играл свою роль — возвышая себя, она стремилась, теперь уже окончательно сломив вождей, стать полновластной хозяйкой в степи и осуществить свои далёко идущие планы — объединение всех сакских племен под своим началом. Конечно, это было неосуществимо, но размах этих планов соответствовал характеру ее личности. Томирис была рождена для великих свершений!

Ко всеобщему удивлению, Зал так и не сложил победную песнь о войне с Киром. Мало того, он принял затворничество. Томирис, считая, что ее раскаяние не смягчило знаменитого автора сказания о Рустаме, была уязвлена тем, что ее деяния, в отличие от подвига Рустама, Зал посчитал не достойными своего внимания. А певец исчез. Проходили дни, а Зала все не было. Не собирал он шумные сборища в аулах кочевников. Поползли неясные слухи. Как всегда бывает в таких слухах, появились очевидцы, видевшие старого певца то там, то здесь. Многие решили, что певец ушел из степей массагетов, благо, что в этом мире и помимо массагетов немало сакских племен, раскинувшихся по всему свету. Постепенно умолкли разговоры о старом певце и остались жить лишь его неумирающие песни и сказания, да еще вспомянут со вздохом его сверстники, которых оставалось все меньше и меньше. Свято место пусто не бывает, а степь никогда не оскудевала на талантливых певцов-сказителей, хранящих в своей изумительной памяти множество строф из бесчисленного количества былин и сказаний, к этому кладезю народной мудрости они добавляли свои творения. К сожалению, все это богатство не нашло отражения ни в камне, ни в глине, ни на пергаменте, ни на папирусе. У массагетов появились новые любимые сказители, собирающие шумные толпы, как совсем недавно — Зал. Такова людская память — так проходит мирская слава.

Зал не покинул родных степей. Он просто скрылся от людей. Он поселился на одном из бесчисленных островков в камышовых зарослях устья Яксарта, при впадении его в Аральское море. Море называли еще Сакским или Хорасмийским. Они — Зал и Ширак — нашли на этом островке заброшенную хижину-времянку, которая, вероятнее всего, была сооружена какими-то массагетами из племени абиев — искусных рыбаков и отважных мореходов, на утлых лодчонках бесстрашно бороздящих бурное и капризное море. Прочие массагеты презрительно называли абиев "рыбоедами", но за глаза, потому что обидеть это дружное и сильное племя вслух было небезопасно. Массагетские племена, всецело зависящие от благополучия своих стад и табунов, могли за единственный джут из цветущего племени превратиться в жалкий людской сброд, а абии, благодаря дарам моря, относительно легче переносили подобные гибельные для степи бедствия. А поэтому в калейдоскопе кочевой жизни, когда вчерашние племена-гегемоны уступали другим первенство, скатываясь из-за мора, неудачной войны на низшую ступень, ситуация менялась — абии постоянно находились в течение долгого времени в группе племен-гегемонов, и это способствовало высокому авторитету этого племени.

Что же заставило знаменитого певца-поэта удалиться в добровольное уединение и выбрать столь пустынное место, скрытое от людских глаз? Сделать это вынудило Зала великое горе, худшее из несчастий, которое может постигнуть большого творца прекрасного — творческое бессилие! Он это с ужасом понял по тому равнодушию, с которым внимал горячей, сбивчивой речи Ширака, живоописующего перипетии битвы, в которой решалась судьба родины, судьба его народа. Его сердце — сердце великого патриота — билось ровно! После победы ликующий народ ждал от него торжествующей песни, лучше которой еще не слышал мир, а ему на ум вместо чеканных и возвышенных строф приходили жалкие, никчемные слова... Это была смерть при жизни. И он бежал от стыда и позора, еще надеясь возродиться вдали от суеты. Шли дни, недели, месяцы, а вдохновение не приходило. Исчез Зал — великий певец, совесть и мудрость массагетов, вместо него появился мелочный и злобный старик, доводивший не раз Ширака до слез своими бесконечными придирками. Ширак ужаснулся такой перемене доброго и ласкового деда, всегда относившегося к своему приемышу с трогательной заботой и любовью. Зал и сам страдал не меньше, но, приговорив себя к лютой смерти в одиночестве, стремился стать невыносимым и выжить Ширака. Не мог же мальчик — здоровый и жизнерадостный — терпеть бесконечно такую жизнь. Тем более что если Зал мог довольствоваться малым, то растущему организму Ширака надо было много еды. Самое интересное, что, несмотря на скитальческую жизнь, Ширак рос неприспособленным к суровой жизни и даже избалованным ребенком. Он не знал никакого труда, кроме пешей ходьбы, а нередко он передвигался на коне или в кибитке. В аулах, где он появлялся с Залом, его баловали, подсовывали лучшие куски во время еды. Его ласкали девушки и женщины, со снисхождением к его шалостям относились джигиты и мужи массагетов. Он рос в атмосфере вседозволенности и никогда не знал наказания. Но Зал ошибся в своих предвидениях — Ширак не покинул деда. Он тихо плакал от незаслуженных обид, питался тем, что не всегда успешно ловил рыбу, различных грызунов — сусликов, выдр, мышей, крыс, выкапывал съедобные коренья, обгладывал молодые побеги тугайных кустарников, собирал ягоды. Ему приходилось очень трудно, дни тянулись невыносимо нудные, характер старика становился все неприятней и неприятней, но Ширак переламывал себя и все также бережно и уважительно относился к Залу. Таким — чистым, честным и благородным воспитал его сам Зал: Ширак услышал первые слова и они были о добре, чести и доблести. Ширак вырос в атмосфере любви и уже не мог огрубеть душой — чувствительной и поэтичной. Для Ширака этот озлобленный старик был просто больным человеком, требовавшим заботы и ухода, и он никогда не забывал, что это самый умный, самый добрый, самый ласковый человек на свете. И нет для Ширака никого добрее и ближе этого человека.

Прошел год, другой, третий... Все это время Зал провел в неустанных молитвах, он просил бога вернуть ему вдохновение, а взамен взять жизнь, как только он споет свою последнюю песню. Но боги молчали. Зал стал хиреть и чахнуть. Однажды он, словно очнувшись, ласково позвал Ширака. У юноши тревожно и радостно забилось сердце — давно он не слышал такого обращения. Он бросился к деду и обнял его колени. Зал ласково погладил своего приемыша по голове и попросил собираться в дорогу.

— Куда, дедушка? — робко спросил Ширак, словно боясь вспугнуть приятное наваждение.

— Мне очень далеко, а тебе ближе — к людям. К кому бы ты хотел?

— К царице Томирис... — застенчиво проговорил Ширак.

— Наши желания совпали, мой мальчик... Ой, что я говорю? Я даже не заметил, как ты превратился в юношу! Не сладко пришлось со мной, Ширак? Ладно, молчи, не лги, я сам все прекрасно знаю...

Люди столпились у убогой юрты. Над толпой висела звенящая тишина, изредка перебиваемая далеким собачьим лаем или блеянием овцы. Всхрапывали кони, словно стараясь этим разрядить гнетущую тишину, столь непривычную в ауле в дневное время. Да и люди иногда перебрасывались шепотком, словечком. Огромное горе давило всей тяжестью — в этой убогой юрте умирал любимый певец массагетов — Зал.

Царица Томирис, приславшая своего лекаря, просила Зала приехать к ней и даже приготовила для столь желанного гостя белоснежную юрту, которая обычно предназначалась для самых почетных и важных гостей царицы. Но старый сказитель не пожелал покинуть бедную юрту, в которую он со своим поводырем зашел, чтобы испить водицы и где его внезапно сразил затаившийся недуг. В юрте находился сам Зал, безутешный Ширак и присланный Томирис лекарь, а снаружи у жаркого очага возилась разбитная вдова Паризад. Гордая тем, что любимый певец сакского народа предпочел ее бедную юрту хоромам самой царицы, Паризад не пожалела и зарезала свою последнюю овцу — кормилицу семьи, молоком которой питались ее маленькие дети — мальчик и девочка. Малыши сидели у очага и не отрывали жадных глаз от кипящего котла, в котором в клокочущем бульоне варилось свежее мясо, распространяя далеко вокруг невыносимо аппетитный запах, от которого с губ детишек капала прозрачная слюна. Они не понимали трагизма происходящего, и все их помыслы — помыслы вечно голодных ребят — были устремлены к этому вожделенному куску мяса, вкуснее которого нет ничего на всем белом свете. Они по-детски радовались своему предвкушению наесться до отвала, не подозревая, что их бедная мать со сжимающимся от боли сердцем думает о своем внезапном порыве гостеприимства и с ужасом — о голодном завтра своих детей. Нет, она не раскаивалась в своем поступке — упрямая и своенравная, она всегда поступала, повинуясь скорее первому порыву, чем здравому рассудку. По натуре добрая и отзывчивая, она из-за своей трудной судьбы, полной борьбы за выживание, из-за повседневных иссушающих забот о своих вечно голодных детишках, из-за житейских невзгод превратилась в сварливую и неприветливую бабу. Она научилась постоять за себя, и самые языкастые женщины в ауле, для которых высшим наслаждением было схлестнуться в острой жалящей перепалке с кем бы то ни было, все же избегали по мере возможности стычки с этой ядовитой Паризад. Но сейчас Паризад переживала свой звездный час и была вся преисполнена гордостью. Она, самая бедная жительница этого аула — беднее уже некуда, являлась предметом зависти самых зажиточнейших семейств своего аула. Надо же — нашел достопочтенный Зал у кого остановиться! И зависть была столь острой, что жена старосты аула, не выдержав, настолько ее раздражал самодовольный вид этой нищенки, нарушил тишину:

— Ты что же это, Паризад, последнюю овцу зарезала? Своих детей без молока оставила? Чем кормить-то будешь, горемычная? Взяла бы у нас скотинку — уж для такого гостя не отказали бы.

— Не примазывайся! Обойдусь как-нибудь и без твоей помощи.

— Зал — гость, божий гость, Зал для всех нас массагетов Зал! И его пребывание у нас — это большая честь для нашего аула. Давайте зарежем молодую телку для мяса и привяжем самую лучшую кобылицу, чтобы кумыса для нашего дорогого гостя было вдоволь.

— И ты не примазывайся, староста. Он мой гость, а не аула. Он даже к царице отказался переехать из моей юрты!

— Ох и гордячка ты, Паризад! Сама с голым задом ходишь, а туда же, с самой царицей равняться лезешь!

— На мой зад приятнее смотреть, чем на твою рябую рожу. А свой зад ты прикрываешь потому, что на твои костлявые и тонкие, как солома, ляжки и смотреть-то тошно...

— Ты что молчишь, староста несчастный, когда твою жену всенародно срамит эта паскудница? — взвизгнула старостиха.

— Скажи: "Иди с голыми руками на медведя!" — пойду! Скажи: "Приголубь!" — сплюну, а приголублю! Но вот связываться с этой проклятой бабой — уволь! Даже храбрый воин-джигит Ардак — ее муж предпочел враз погибнуть на поле боя, чем с ней мучиться долгие годы...

— Имейте же совесть, люди! Наш Зал умирает, а вы зубы скалите у самого изголовья умирающего!

— Так укоротите язык бесстыднице!

— Перестаньте!

— А что она...

— Люди, кто-то скачет во всю прыть...

— Целая куча народа...

— О боги! Да это же сама царица!

— Томирис со своей свитой!

— Да благословят ее боги!

И действительно, вздымая шлейф пыли, очень быстро приближалась кавалькада, впереди которой во весь опор летела на вороном коне царица Томирис. Все мужчины, почтительно прижав ладонь правой руки к сердцу, склонили свои головы. Женщины, сложив ладони на левом колене выставленной слегка вперед ноги, полуприсели, также склонив свои головки.

Озабоченная царица, ответствовав кивком головы на эти приветствия своих поданных, соскочила на ходу с коня и бросила поводья подбежавшему старосте. Повелительным жестом приковав к месту свою свиту, в одиночестве направилась к юрте, где лежал Зал. Из юрты выбежал встревоженный лекарь.