Подвиг ''Тумана''
Шрифт:
– Самолет противника!
– вдруг громко выкрикнул сигнальщик.
Распугав чаек, отзвенели колокола громкого боя. Корабль ожил. Гремя подковками ботинок по ступеням трапов, матросы бежали на боевые посты.
– Разведчик, - тихо сказал Шестаков, рассмотрев самолет.
– Всегда с разведчиков начинается, - также тихо произнес Стрельник.
Сигнальщик непрерывно докладывал высоту и курс самолета.
– Кормовому орудию открыть огонь! Носовому приготовиться!
– приказал командир.
Фашистский воздушный разведчик шел на большой высоте. Ударили первые выстрелы. Несколько белых облачков повисли перед черной остроносой машиной. Самолет круто развернулся и ушел на запад. Вскоре он растворился в бледно-лиловом просторе неба. Над кораблем снова закружили скрывшиеся на время стрельбы чайки.
Отбой. На палубе оживление. Моряки подтрунивают над комендорами:
– В белый свет попали?
– Небось подыхать фрицы полетели...
Третий час ночи. До подъема еще далеко. Матросы вернулись в кубрики. Кажется, койки еще хранили тепло их тел. Не раздеваясь, ослабив только поясные ремни и сняв ботинки, люди снова легли спать. Не слышно ни разговоров, ни смеха. Дорога каждая минута отдыха.
Не спится трюмному машинисту Ивану Быльченко. Через час ему заступать на вахту. Хотел вздремнуть - и не смог. Вечерняя сводка тяжким камнем легла на сердце. Фашисты подошли к родным местам. Может быть, сейчас, этой ночью, они ворвались в село, подожгли хату, ведут на расстрел старушку-мать... А где сейчас та, которую он так и не посмел поцеловать, боясь обидеть? Где она, его первая любовь? Что теперь будет с ней? Он достал из кармана ее последнее письмо, вытащил из конверта фотографию.
Нет, никак не заснуть Ивану Быльченко. Широко открыты синие, как васильки, глаза. Он ворочается с боку на бок. Подвешенная к подволоку койка тихо качается. А сон не приходит. Скрипнула дверь, по трапу застучали шаги. Это идут будить вахту. Быльченко сунул портрет в конверт и спрятал письмо в карман.
В пятом часу утра вахтенный офицер Леонид Рыбаков обнаружил на горизонте еле видимые дымки. Они то исчезали, то снова появлялись над изломанной кромкой горизонта.
– Три неизвестных корабля!
– коротко доложил он командиру.
Шестаков нацелил бинокль на горизонт:
– Неизвестные, говоришь?.. Не наши - это ясно. Объявить боевую тревогу!
Переливчатая трель колоколов громкого боя вновь разнеслась по кораблю.
Рыбаков записал в вахтенный журнал:
«...04 часа 25 мин. Обнаружены три эсминца противника. Дистанция 55 кабельтовых, курсовой угол 90 градусов правого борта. Объявлена боевая тревога...»
Комиссар поспешил в радиорубку:
– Оповещение о выходе наших кораблей в море было?
– Нет, товарищ комиссар, не получали, - доложил вахтенный радист Константин Блинов.
Стрельник возвратился на мостик:
– Да, это не наши!
– Эсминцы противника. Теперь уже их хорошо видно. Типа «Редер»...
– говорил Шестаков, не отрывая глаз от бинокля.
– Форсируют ход...
Комиссар взглянул в сторону вражеских кораблей. Они шли полным ходом, быстро сближаясь с «Туманом». Их темные силуэты резко выделялись на бледном полотне утреннего неба. «Многовато их!» - подумал Стрельник и вслух сказал:
– Да уж чего-чего, а этого им не занимать. Нахальства у них хоть отбавляй, - поддержал Шестаков.
С боевых постов на мостик один за другим поступали донесения о готовности. «Туман» продолжал идти намеченным путем. Вражеские эсминцы перестраивались в строй уступа.
– Разворачиваются...
– про себя сказал командир и быстро прикинул в уме: «Три эсминца, на каждом по пяти 130-миллиметровых орудия, большая скорость - и наш сторожевичок, переделанный из рыболовного траулера, с двумя 45-миллиметровыми пушками».
– Мда-а, неутешительная арифметика, - сказал он вслух.
– О чем ты, Лев Александрович?
– спросил Стрельник.
– Арифметика неутешительная, говорю, - усмехнулся Шестаков и приказал вахтенному офицеру: - Следовать прежним курсом! Доложите обстановку в штаб. Бой примем!
– и снова повернулся к Стрельнику: - Что скажет комиссар?
– Примем!
– решительно ответил Стрельник и направился к трапу.
– Пойду к матросам. Поговорю с народом.
– Самый полный вперед!
– резко передвинув ручку машинного телеграфа, прокричал в переговорную трубу Шестаков и спросил у Рыбакова: - Вам ясен мой маневр, лейтенант?
– Не совсем, - смутился помощник командира.
– Прижмемся ближе к берегу. Там нас прикроют наши батареи, - пояснил Шестаков и рукой, в которой был зажат бинокль, ткнул в сторону Кильдина, черным горбом выпиравшего из воды.
– Успеть бы только... Скорость у нас маловата.
Дистанция между «Туманом» и эскадренными миноносцами противника быстро сокращалась. Командиру все время докладывали:
– Дистанция сорок кабельтовых... Тридцать пять...
– Поставить дымзавесу!
– приказал Шестаков.
Химист Владимир Поляков включил аппаратуру.
У него давно все было наготове, и он только ждал команды. Густой шлейф дыма потянулся за кораблем, расширяясь и поднимаясь ввысь. Усилившийся ветер медленно смещал завесу вправо, оголяя левый борт корабля.
Орудийные расчеты застыли в ожидании приказа открыть огонь. Машины работали на максимальных оборотах. Напряженно дрожал корпус корабля. Черный дым завесы густым, непроницаемым облаком расползался за кормой «Тумана».
Комиссар, сойдя на палубу, замер у трапа. До него донеслись слова, которым он сразу даже не поверил.
– Уходить надо...
– тянул кто-то испуганным, вздрагивающим голосом.
– Их вон сколько...
Стрельник по писклявому голосу узнал говорившего. Это - молодой машинист Василий Лавренко. «Интересно, что он скажет еще», - подумал комиссар, но не вытерпел и пошел на шкафут, откуда доносился голос Лавренко. Стрельник в своих отношениях с подчиненными не любил окольных путей, он всегда действовал открыто, начистоту.
А писклявый голосок продолжал по-бабьи причитать:
– И пушек, гляди, сколько у них. Скорость к тому же... В один миг разобьют. Все равно что мухе против слона воевать...
Комиссар ускорил шаги.
– Лавренко!
– громко и властно позвал он.
– Что вы здесь делаете? Где ваше место по боевому расписанию?
– В ко-о-тельной...
– заикаясь, ответил матрос.
– А почему вы здесь?
– Да вот, к земляку зашел... Ребята послали узнать, как тут наверху. В машинном ведь не видно нам ничего.
– Марш на свое место!
– приказал комиссар.
– Есть!
– выкрикнул Лавренко и метнулся к трапу.
– Я уж ему, товарищ комиссар, по-всякому толковал. Не гоже, говорю, нам от фашистов удирать. А он свое мелет. Арифметика, говорит, на их стороне. Хорошо, что вы подошли, а то бы я ему доказал одну теоремку по-нашенски, - показав огромный кулак, объяснил матрос Филипп Марченко. На голове у него еще белела повязка. Из госпиталя он выписался досрочно: не хотел отставать от товарищей.