Подвиги Рокамболя, или Драмы Парижа (полная серия)
Шрифт:
– На лодке, – продолжал Фернан, – на которой гребут каторжники, а командует сам капитан.
Слово «каторжник» заставило вздрогнуть Эрмину.
– Посмотри, – сказала она, – не это ли та самая лодка, о которой ты говоришь?
Действительно, у берега покачивалась большая двухмачтовая лодка с развевающимся испанским флагом. Двенадцать каторжников и четыре матроса составляли ее экипаж. В лодке стоял старый капитан Педро С, который, завидев молодую чету, вежливо ей поклонился.
Спустя несколько минут «Испания» – так называлась лодка – снялась с якоря и вышла из гавани. Тогда капитан обратился к одному из каторжников со словами:
– Командуй, маркиз!
Каторжник этот был красивый молодой человек высокого роста, с голубыми глазами и белокурыми волосами, с бледным лицом, на котором отражались грусть и покорность судьбе.
Его благородная наружность составляла странную противоположность беспокойным, зверским лицам прочих его товарищей.
Прозвище «маркиз», данное каторжнику, сильно заинтересовало Фернана и Эрмину.
– Скажите, пожалуйста, капитан, – обратилась Эрмина, – за что этот человек, такой кроткий, печальный и благородного вида, попал на каторгу?
– Он был взят на корабле, производившем торговлю неграми. Весь экипаж был предан суду и осужден военным советом. Он был помощником капитана и приговорен к каторге на пять лет. Несмотря на поразивший вас кроткий вид, печальное лицо и изящные манеры, этот детина первостепенный плут.
– Почему же вы его называете маркизом?
– О, это презабавная история. Если хотите, я расскажу ее вам.
– Будьте столь добры.
– На другой день его поступления на каторгу, – начал рассказ капитан, – он попросил у меня аудиенции. Я согласился на нее и был удивлен, как и вы, увидя его красивое лицо и изящные манеры.
– Капитан, – сказал он мне, – меня зовут маркиз Альберт-Фридерик-Оноре де Шамери, и я служил гардемарином в англо-индийском флоте. Я родился в Париже и, расставшись в десятилетнем возрасте с семейством, с тех пор его не видел. Год тому назад я приехал в Лондон. Я подал в отставку и поехал во Францию, куда был вызван письмом моей матери. На море нас застигла буря, бриг «Чайка» разбился о скалы, и я спасся вплавь. Боровшись некоторое время со смертью вместе с одним молодым англичанином, я выбрался, наконец, на маленький безлюдный островок и вытащил товарища, который, лишившись чувств, начал уже тонуть. Ночь была темная. Мне страшно захотелось пить, и я пошел бродить по острову в поисках какого-нибудь источника. Вдруг я провалился в яму, откуда не мог никоим образом выбраться. Утром я начал окликать своего товарища. Придя в чувство, он действительно подошел к яме. Я рассказал ему о своей беде и описал то место, где оставил пистолеты, пояс и жестяную сумку, в которой хранились мои документы. Он пошел за поясом, с помощью которого должен был вытащить меня из этой ямы, но не возвратился. Настала ночь. Голод и жажда страшно меня мучили. Наконец, я лишился чувств. Я не знаю, что со мной произошло, но когда я пришел в себя, то увидел, что лежу на койке в каюте и окружен незнакомыми людьми.
Мне рассказали, что я был поднят матросами и что в продолжение нескольких дней у меня была страшная горячка и бред, что теперь я нахожусь на корабле и плыву в Сенегал и что меня зачислят в матросы, так как на корабле мало людей. Корабль этот вел торговлю невольниками. Под страхом смерти меня принудили остаться в его экипаже, а так как я хорошо знал службу, то капитан назначил меня своим помощником. Вот каким образом маркиз Альберт де Шамери сделался каторжником.
– Рассказ этот, – продолжал капитан Педро, – так был похож на истину, что сначала я поверил «маркизу» и начал было хлопотать о его освобождении и написал в Париж. Но вскоре я убедился, что все это была чистейшая ложь, так как маркиз де Шамери существует, он живет и до настоящего времени в Париже. Этот молодец хотел, вероятно, прикрыть себя его именем.
В то время как капитан говорил, Эрмина внимательно смотрела на молодого арестанта.
– Фернан, – шепнула она на ухо своему мужу, – попроси у капитана позволения поговорить с этим человеком, когда мы высадимся на берег.
– Ты с ума сходишь, моя милая.
– Почем знать! Но мне кажется, что такая наружность не может скрывать в себе преступника.
– Хорошо, – отвечал Фернан, пожав плечами, – я исполню твое желание.
Однажды утром граф Арман де Кергац получил письмо от Фернана Роше следующего содержания:
«Любезный граф!
Я решаюсь сообщить вам нижеследующее, так как мы вместе с вами участвовали во многих драматических происшествиях.
По всей вероятности, вы знаете в Париже молодого человека, известного под именем Альберта-Фридерика-Оноре де Шамери.
Представьте же себе, любезный граф, что я нашел в Кадиксе человека, называющегося или воображающего, что он называется также маркизом Альбертом-Фридериком-Оноре де Шамери, к тому же уверяет, что он служил в Индийской компании и что он сын покойного полковника де Шамери и брат девицы Бланш.
Известие это тем более вас поразит, если я скажу, что второго маркиза де Шамери я увидел в кандалах, в красной куртке и зеленой шапке, т. е. арестантом-каторжником!»
Здесь Фернан Роше входил в мельчайшие подробности, описывал рассказанную уже нами сцену и оканчивал рассказом испанского капитана Педро С.
«Сильно заинтересованный, я выпросил у капитана позволения расспросить арестанта, он удовлетворил мою просьбу, приказав привести его в залу.
– Вы не хотели поверить мне, комендант, – проговорил арестант, печально улыбнувшись, – но эта дама и господин, как французы, поверят моим словам.
Затем он рассказал нам то, что я описал вам, любезный граф.
Но когда я сказал ему, что в Париже существует маркиз де Шамери и что весь город его видел и знает, он отвечал:
– Если это так, то я догадываюсь, кто этот самозванец: это человек, которому я спас жизнь. О! – воскликнул арестант. – Он украл мои бумаги, он украл мое имя!..
Когда я рассказал ему о смерти маркизы, он зашатался и, упав на колени, закрыл лицо руками и горько заплакал.
Увидев его в это время, я и Эрмина перестали уже сомневаться. Кроме того, маркиз-арестант помнит, что в зале замка был портрет, снятый с него в детстве, когда ему было лет девять. На этом портрете он изображен в шотландском костюме – в маленькой конической шапке с соколиным пером, шлем с голубыми и белыми полосами, ноги обнажены до самых колен. Затем он обнажил свою правую ногу, на которой мы увидели большое родимое пятно. Он говорит, что это пятно изображено на его портрете.
Я пишу вам, любезный граф, чтобы предоставить вам трудное дело – убедиться в существовании и верности этого портрета.
Фернан Роше».
В ту самую минуту, когда граф де Кергац дочитывал письмо, лакей доложил о приходе графини Артовой.
Граф бросился навстречу Баккара с письмом в руках.
Она прочитала его с величайшим вниманием и, наконец, проговорила:
– Девица де Салландрера находится уже в Испании, настоящий маркиз де Шамери также в Испании, следовательно, и я должна ехать в Испанию.
– А портрет, о котором он пишет?
– Я достану его.
– С кем же вы поедете?
– С доктором Самуилом Альбо. Я попрошу у вас только одно.
– А именно?
– Письмо к французскому консулу в Кадиксе.
– Хорошо. Оно будет у вас сегодня вечером.
– Итак, прощайте, граф. Я напишу вам из Кадикса. Графиня Артова, взяв с собою письмо де Кергаца, написала записку к Самуилу Альбо, прося его прийти к ней.
Мы уже знаем начало их разговора.
– Итак, доктор, мы завтра едем в Испанию. Уверены ли вы, что Цампа совершенно поправился и может ехать с нами?
– Конечно.
– Пришлите его ко мне сегодня вечером.
– Но что же мы будем делать в Испании, графиня?
– Мы едем разыскивать маркиза де Шамери.
– Разве он там?
– На каторге в Кадиксе. Доктор невольно вздрогнул.
– Но как же мы оставим графа Артова?
– Вы говорили мне о вашем товарище, докторе X., который лечит, следуя вашим советам и указаниям. Мы оставим графа на его попечении.
Самуил Альбо ушел от графини, а спустя полчаса пришел Цампа, совершенно уже поправившийся.
– Цампа, – проговорила Баккара, – вы были приговорены в Испании к смерти. Вы находитесь теперь под арестом, на поруках у доктора Альбо, если он объявит, что вы выздоровели, вас снова предадут в руки правосудия, которое, конечно, откроет, кто вы такой. Если вы этого не желаете, то должны во всем мне повиноваться.